Сломанные слова

После этой встречи весь мир полетел к демоновой бабушке. Казалось, тайн в мире уже не осталось: крутясь среди обитателей городского дна, сложно не разбить нахрен розовые очки. В той жизни много слов, и эти слова, кажется, составляют всю её суть. Убийства. Наркотики. Алкоголь. Секс. Говорят, слова такого рода должны быть пугающими или неприличными, но они давно так не звучат. Более того – они привычны и понятны. Опять нашли в подворотне какую-то блядь, придушенную собственными чулками, опять какой-то апер откинулся от передоза, опять у дверей клуба впаривают лохам дешёвую дурь. Слыша такое, не удивляешься – каждый день одно и то же. А теперь… теперь появились новые слова. Семья. Брат. Тупой набор звуков. Без смысла. Говорят, что семью вообще-то нужно любить. Ну, и братьев, значит, тоже – как часть семьи. А как именно? Данте было глубоко похрен, что он не знает такой простой вещи. Знал он другое: от этого мажора, назвавшегося его братцем, так и исходил дешёвый пафос. Он походил на тех зажравшихся боровов, что шляются по клубам и сорят деньгами. Разве что симпатичнее. Те боровы порой были не прочь перепихнуться не с грудастой шлюхой, а с каким-нибудь смазливым мальчишкой. Один такой предлагал потрахаться. Долго потом харкал кровью, собирая выбитые зубы. С Вергилием бы так не вышло. Таких девки любят. Да и не только девки. Младший сын Спарды не думал о какой-то там любви. Он смотрел в спину этого мажора – и думал, что не прочь был бы взглянуть на него без одежды. До мяса разодрать эту спину ногтями. Может, даже вцепиться зубами – разорвать. Ради знакомого стального вкуса на языке, ради хотя бы одного вскрика. В жарком объятии ощутить хилую тень единства. На пару минут: думать, что подобное длится вечность – дебильный идеализм. А говорят, родственная любовь – другая. Без секса, без жажды. Но так проще. Так слова становятся понятными. Так возвращаешься в прежний мир. У Вергилия длинные, тонкие пальцы. Кажется, про такие говорят «как у пианиста». Но Верг вознёй с музыкальными гробами на ножках не увлекался. Только компьютерами. Хотя, и там, и там нужно долбить по клавишам. Стянуть бы с него эти перчатки. Может, даже хватило бы терпения прижать бледную, наверняка ледяную на ощупь ладонь к губам. А потом – вылизывать и целовать кончики пальцев. Конечно, обманный манёвр: он скорее себе яйца отрежет, чем станет сосать у этого мажора. Лучше его самого поставить на колени. И взять за волосы, если будет рыпаться. Волосы у него светлые, не такие, как у самого Данте. Вечно залитые лаком, как у бабы. С ним хочется не секса. Единства. Он не подозревает о мыслях брата. Кажется, опять копается в своём компе. Интересно, каким словом называются те, кто готов дрочить на технику? Это точно про Вергилия. Он удивляется, когда на плечо ложится рука, и оборачивается. За холодом во взгляде можно прочесть ещё что-то. Надежда?.. Странное слово. Почти забытое. - Ты вспомнил?.. Губы сливаются с губами. Он не сопротивляется. В шоке, что ли? Ну-ну. Пусть не ждёт от дьявола братского тепла. Дьявол не умеет любить. Но разве это так важно? Прохладная ладонь в перчатке с силой упирается в грудь. Толчок. Удар в челюсть – со всей силы, не щадя. Это вам не какая-нибудь хилая пощёчина сопротивляющейся шлюхи – до лопнувшей кожи, до привкуса крови во рту. Может, даже шрам останется – в компанию к остальным. Их много на теле. У каждого – своя история. За каждым – человек, который его оставил. На лице Вергилия – недоумение. И отвращение. Не понимает. Да и поймёт ли такой мажор, каково это – желать быть ближе, и не знать, как именно? - Ну как, начал соображать или ещё добавить? – в голосе нет угрозы. Нет желания продолжать драку. - Ты мой брат, придурок. Данте молчал. Данте не знал, как стать ближе. Лучше просто остаться рядом. Вдруг странные слова обретут смысл?..