Константа

— Ты рыбок завёл? — привычно беззаботно спрашивает Серёжа, подаваясь чуть вперёд, опираясь руками на тяжёлый лакированный стол и будто бы специально выгибаясь под, как ему кажется, пристальным взглядом. Дима сначала хмурится, но потом понимает, что попросту нет причин, и тогда раздражение сменяется усталостью — дикой, царапающей что-то изнутри, но, по сути, всё равно самой обычной, которая преследует столько времени, что вести подсчёты давно уже просто лень. Он старается не обращать внимания на то, что рядом с этим человеком она обостряется так, что впору лезть на стену. — Ага. Одну, давно уже. Плавает себе, никому не мешает, — в голосе не сквозит ни единой эмоции, лишь слышно тяжёлый выдох, когда он, чуть поморщившись, снова переворачивается на живот, лишь бы ничего не видеть перед собой. Этих приглашающе разведённых ног, игриво приподнятых бёдер и зазывающе прогнутой спины. — И зачем? Оно тебе надо? Вот то ли дело собака… Дима знает, что Лазарев с удовольствием отдался бы и здесь, на этом столе с чёртовым маленьким аквариумом, а все эти разговоры — лишь противная затянувшаяся прелюдия, вот только сам Дима хочет, чтобы тот просто заткнулся. Ответа не следует. Ночь постепенно заканчивается, выцветает, темень уходит, и вместо неё по небу размазывается серость. Если долго стоять у открытого настежь окна, то замёрзнут пальцы, однако Билану плевать — в этом месяце не предвидится ни единого концерта, а на собственное здоровье как-то похер. Конечно, чуть позже он вернётся в город, и всё это вновь начнёт волновать, но пока… Весна без весны. И Лазарев без мозгов. Две константы Москвы, сплетающиеся воедино уже который год подряд. — Уйди, а, — сквозь зубы цедит Дима и пихает локтем под бок, огрызаясь за мгновение до того, как на незащищённое одеждой плечо опустится короткий поцелуй. Губы у него всегда невозможно холодные, и пусть Серёжа думает, что злятся на него именно за это. — А что? Раздражаю? — он смеётся. Наверное, искренне — Билан не видит. Вместо этого он смотрит на блеклое солнце, всплывающее из-за горизонта, и моргает. Снег под этими лучами не растает, а люди не согреются. Изнутри — тем более. — Раздражаешь. Сегодня он может позволить себе говорить правду, ведь Лазарев не поверит ему, а до того, во что верит Дима, никому нет дела. Да и Серёже, кажется, всё равно — он, заигрывая, приближается и слегка поднимает уголки губ. Улыбка слепит. Это единственное, что успевает заметить Билан, прежде чем широкие ладони по-хозяйски лягут на поясницу, а он сам вздрогнет так сильно, что ударится локтем о стекло. Холод касается сначала скулы, — один из них любит все эти нежности, — а потом и щеки. Мгновение на решение. Мгновение, чтобы сделать шаг и упасть в пропасть. Пути назад не будет. А он так часто оступался и ронял себя, что на все эти метафоры уже давно можно забить. Губы у него мягкие и одинаково гладкие, без всяких шероховатостей — Дима знает это лучше всех. К ощущению чуть колющей отросшей щетины привыкнуть не составляет труда, он и не обращает на неё внимания, когда руки сами собой скользят на выступающие лопатки и ощутимо оглаживают грубую ткань. Одежда на Серёже всегда кажется лишней, и Билан, не позволяя себе никаких мыслей, поддевает пальцами цветастую футболку и медленно, не разрывая поцелуя, тянет её вверх. Горячее мешается с холодным; в голову лезет глупое сравнение со льдом и пламенем, но он лишь хмыкает, едва сдерживая первую усмешку за сегодняшний день. Стоит чуть прикусить губы, и Серёжа отстранится. Он всегда отстраняется, и Дима пользуется этим каждый раз, когда нужно заставить его прекратить. — Где смазка, знаешь, — сухость фразы должна была ударить пощёчиной, и дело вовсе не в затянувшемся поцелуе, однако в ответ ему лишь кивают, и это вымораживает настолько, что… Это просто Лазарев. С их «отношениями без ограничений», как они это называют, и периодичными такими вот сцепками в свободное время. Не важно, где, будь то номер отеля, записанный, конечно же, на чужое имя, любое другое место или даже собственный загородный, как сейчас. Только Дима, кажется, очень сильно переоценил собственные возможности, когда согласился провести вместе целых два дня. А ещё он зря пообещал, что перед самым выездом они потрахаются ещё раз. Серёжа ведь ненасытный, он возможности не упустит, а чужое настроение, опустившееся за эти два дня ниже, чем хоть раз за почти прошедший месяц, он постарается не замечать. Неплохо делает вид, что у них всё в порядке. Хорошо делает вид, что так и должно быть. И лучше всех делает вид, что не даст кому-то уже завтра или, если повезёт, уже сегодня вечером. — Жду тебя в ванной. Только растяни себя нормально, чтобы потом не ныть. На рубашке сразу же расплываются разводы воды, та липнет к телу, и это единственное, что может успокоить сейчас. Чуть запрокинуть голову — капли по почти незаметно дрожащим ресницам и коротким волосам. Холодная вода всегда отрезвляет и даже избавляет от этого удушающего цветочного запаха, коим пропахли все полотенца. Размазать усталость по шее, ключицам — ладонь горячая и заставляющая дрожать от перепада температур. Он дёргается, стоит только услышать звук босых ног, ступающих по кафелю, и рефлекторно открывает глаза, чтобы почти сразу же захлопнуть. Чужое тело, обнажённое и легко распалённое без вмешательства, действует на собственное, как надо, но на глаза лишь давит, вызывая что-то сродни неприятному чувству тошноты. Интересно, кого представлял? Билан заводит руку назад и добавляет в поток воды градус. Он ведь всё-таки не эгоист. — Не жди от меня чего-то каждый раз. Ты помнишь, что должен делать дальше, — приглушённо из-за капель, бьющихся об стены и пол. Слишком много ненужных слов. Затем — слишком много ощущений сразу, и Дима, не сдерживаясь, закусывает нижнюю губу, когда лопатки, незаметно укрытые тонким хлопком, касаются стены. Руки в карманы джинс, чтобы не мешать. Чтобы спрятать все лишние эмоции. Лёд чужой кожи касается кадыка на изогнутой шее, и от этого становится так приторно мерзко, что Билан сначала замирает, а потом рычит. Низко, утробно, словно дикий зверь, предупреждающий, что трогать не стоит. Пальцы резко хватают за волосы и с силой тянут вниз, заставляя встать на колени. Если бы Серёжа захотел, он бы смог воспротивиться. Они оба знают, что Серёжа хочет всего, но только не этого. Нежность у Димы не в почёте, а поскольку решает здесь только один — значит, у них обоих. В шуме воды почти не слышно, как расстёгивается сначала пуговица, а потом и ширинка; приспускается вместе с брюками бельё. Он давит большим пальцем на подъязычную кость и лениво двигает бёдрами навстречу, про себя отмечая, что Лазарев даже старается. С соблазном посмотреть справиться слишком сложно, да и незачем, а потому Дима, протерев кулаком глаза от капель, поддаётся этому желанию. У Серёжи чуть припухшие от постоянного движения губы, такие пошло розовые, что сливаются по цвету с головкой, которую тот старательно вылизывает. У Серёжи стоящий колом член, который слабо покачивается в такт при каждом движении. Стоит только чуть коснуться ступнёй, провести вдоль, и чужой рот открывается шире то ли в удивлении, то ли в немом стоне. Он толкается глубже, не встречая никакого сопротивления, хотя Лазарев для приличия делает вид, что давится, когда ему вставляют на всю длину. Язык у него юркий и даже слегка острый, а ещё умелый настолько, что Диме каждый раз кажется, что он не зря терпит. Часы, сутки, недели или месяцы, что постепенно, но давно сложились в годы. Всю жизнь. Он крепко держит стоящего перед ним на коленях мужчину за волосы и неторопливо трахает того в рот, изредка отвлекаясь на капли конденсата у потолка противоположной стены и провожая их задумчивым взглядом. Нет той бешеной страсти, что пришла к ним больше десяти лет назад и не отпускала ещё очень долго. Тогда отвлечься друг от друга хоть на мгновение казалось сродни маленькой смерти. Нет и влюблённых взглядов. Кажется, вообще ничего не осталось кроме привычки и едва трепыхающейся обоюдной зависимости. Быть может, со стороны одного из них немножко сильнее. А Билан, наконец, понимает, чего ему не хватает сегодня. — Посмотри на меня, — распаренный разум едва ли может управлять голосом, и Дима запоздало понимает, что его слова звучали не приказом, а просьбой, однако это легко исправить грубым движением до этого спокойно лежащей на затылке руки, что заставляет поднять голову и почти подавиться членом в глотке. У Серёжи расширенные зрачки в центре потемневших вдруг глаз и плывущий расфокусированный взгляд, который так и отдаёт непроглядной похабщиной. Который сквозит чем-то до жути Лазаревским, таким, что стало бы больно, если бы до сих пор могло бы. Выдержать это невозможно, хотя сложно понять, в чём же причина. — Поднимайся, — сейчас будет лучше прервать всё это, хотя твёрдость собственного голоса по-прежнему не устраивает, и Дима компенсирует это грубым толчком к стене. Надо же, почти расчувствовался. Вот же глупый. Всё давно перебито — на днях с пола убрали неосторожно разбитую фарфоровую вазу. Всё ведь давно переломано, как механизм старых часов, оставшихся где-то в кладовке. А выбросить жалко. Вот только при большом желании можно склеить и почти вдребезги разбившийся сосуд, и найти мастера для старинного механизма, а то и самому покопаться. Но разве можно вернуть к жизни то, что некогда существовало, а теперь обратилось в пыль? Всё бесполезно, всё это — лишь отголоски прошлого, и сейчас лучше отвлечься на это тело. Хочется чувствовать каждый блядский выдох на очередном толчке, но грудью к спине выверено и привычно. Ладони ложатся на ягодицы и неспешно разводят их в стороны. Билан знает, что мужчина под ним весь извёлся, но торопиться почему-то не хочется. Кто знает, который их раз станет последним? Без смазки туго и сухо. Дима медленно, но уверенно входит, ладонью обхватив чужой член. Так сейчас нужно, значит, можно и потерпеть. Оба задерживают дыхание. Мгновение, и Лазарев почти хнычет под ним, без слов прося быть хоть немного мягче. Билан, проигнорировав, одним резким толчком засаживает до конца. — Просил же растянуть нормально, — почти с раздражением бурчит он, замерев внутри и до будущих синяков сжав чужие бёдра. От одной боли проще всего отвлечь другой. — А мне и так нравится, — пытается кольнуть Серёжа, не осознавая, что подобное поведение лишь провоцирует. На болезненный укус загривка, на очередную фрикцию и руки, почти душащие в этих крепких объятиях поперёк тела. А может быть, как раз осознавая. Потому и дразня. — Ты какой-то мягкий сегодня, — будто бы невзначай роняет он и руками отталкивается от стены, чтобы дать себе чуть больше пространства — Дима зажал в самом углу. И в этот раз он невольно попадает в точку. Билан останавливается и недобро царапает короткими ногтями сильные бёдра, будто переспрашивая, серьёзно ли это тот сейчас сказал. Но Серёжа лишь стонет и прогибается в спине, нетерпеливо покачивая задницей. Возьми. Овладей. Подчини. Подобное срывает любые тормоза. В руках оказываются чужие запястья — крепко-накрепко прижать к стене, чтобы даже не подумал прикоснуться к себе, и острыми зубами вгрызться в лопатку. Он держит в тисках и трахает почти не теряя этого крышесносящего ритма, не обращая внимания на то, что из-за перенапряжения в икрах ноги начинают подкашиваться. Задница у него всё равно остаётся лучшей, и плевать, сколько членов в ней уже побывало. — Шлюха, — брызжет ядом он и наваливается всем своим весом, однако Лазарев то ли не слышит, то ли слышать не хочет, лишь призывно подаваясь бёдрами навстречу и не прекращая стонать срывающимся голосом. Эти звуки вкупе с каплями, отскакивающими от натянутых в две струны тел, набатом стучат в висках, и Дима, не сдерживаясь, рычит, вдалбливаясь в это податливое тело, так покорно льнущее к собственным груди и рукам. Несмотря на то, что Серёжа под ним совсем обнажённый и беззащитный, сам он остался в одежде — в светло-голубой рубашке, облепившей всё тело, и приспущенных до колен брюках. Верно, это нравится им обоим. Билану — из-за ощущения мокрых тряпок на теле, а Лазареву… Должно быть, просто приятна грязь своего положения. Как развязно скулит, в то время как Дима изредка и тихо постанывает, если терпеть становится совершенно невозможно. Рука неосторожно зацепляет стойку со всякими гелями-шампунями-маслами, и в ладони тут же отдаётся пульсирующая боль, но гораздо неприятнее то, что всё это сейчас обрушивается на них же. Уворачиваясь от склянки, едва не упавшей на голову, он толкает Серёжу к противоположной стене. Что-то внутри недовольно скалится — пришлось на несколько мгновений прерваться, но сейчас… Сейчас Дима возьмёт его медленно, почти надрывно, наслаждаясь каждым мгновением. Кажется, что-то проливается под ноги, потому что в воздухе начинает пахнуть кокосом. Этот запах мешается с запахом секса, и это настолько кружит голову, что оба снова звереют. И если Билан может позволить себе вновь ускориться, то Лазареву не положено ничего. — Не трогай, — он шипит на него, в наказание дерёт спину зубами не выборочно, а где придётся, и за этими инстинктами не замечает, как подступает оргазм. Упираясь лбом меж чужих лопаток, крепко, до спазмов стискивает в руках чужие бёдра. Он кончит внутрь и ещё несколько раз толкнётся, прежде чем замереть, перенося вес на чужую широкую спину. Дима никогда не станет смотреть, как из растраханной задницы будет вытекать тёплая сперма. Вместо этого он, некрепко зажмурившись, пройдётся ладонью по плоскому животу и накроет чужой член ладонью. Осталось лишь методично додрочить. Всё это — словно зарядка, это просто нужно, не считая того, что пресловутые упражнения по утрам Билан не делал вот уже несколько лет. Лазарев стонет, Лазарев что-то бормочет себе под нос (должно быть, восхищённое) и кончает в Димин кулак, пачкая ещё и стену. Тот морщится от отвращения, благо, потоки воды унесут следы семени с ладони совсем скоро. Серёжа будет собираться чуть быстрее — хватает лишь накинутого на бёдра полотенца, чтобы дойти до комнаты, — и сейчас Билан безмолвно благодарен ему за это. Можно, никуда не торопясь, сменить мокрую одежду на чистую и свежую, и ещё какое-то время простоять здесь, будучи полностью погружённым в свои мысли. Когда Дима, шаркая влажными ногами по полу, возвращается обратно в спальню, Лазарев спит в кровати на персиковых простынях, беззаботно обняв подушку, будто бы не им выезжать отсюда уже через час. Билан бесцельно скользит взглядом по комнате с тёплыми бежевыми обоями и фанатичным, почти ненормальным порядком, пока не натыкается взглядом на аквариум. Одна из рыбок бесполезно снова и снова тычется в полуразрушенный замок, и тогда Дима понимает, что рифов в аквариуме искать не стоит.