Возвращение домой

В Амане было... непривычно. Саурон давно не был в Амане и забыл, насколько здешний воздух иной. Привыкший к тяжелому запаху волчьих ям, задымленности Тангородрима, ядовитым испарениям и огненным кузням Ангбанда, он словно заново учился дышать. Время здесь тоже текло иначе. Оно было бесконечное. Оно переливалось на свету, и сколько же света, чрезмерно, слишком много. Он закрыл глаза, но свет все равно был вокруг, отдавался звоном в ушах. Можно было принять древний облик, но он забыл, как это делается. Он мог стать птицей, волком, прекрасным, внушающим ужас, похожим на эльда, на человека, но не мог стать собой прежним. Зато он был дома. Удивительно, но его почти не волновала своя судьба. Какая разница, на сколько веков его заключат в темницу? Вот если его вышвырнут за Врата Ночи, это может стать проблемой. Зачем я пришел?

***

У Эонвэ меч был черен от крови орков и троллей, белые одежды грязны от крови же, взгляд спокоен и тверд. Его длинные волосы излучали золотой свет, почти забытый Сауроном. Его глаза... Нет, пожалуй, он удивлен, что Саурон пришел сам. Пока Саурон раздумывал, упасть к его ногам или просто склониться перед ним, он заговорил: — Я знаю о тебе, Майрон. Зачем ты пришел? Зачем я пришел? Пики Тангородрима в огне и руинах, после того, как на них метался Анкалагон. Мертвые балроги, сожженные белым огнем. Все, кто сопротивлялся, погибли. Все, кто не успел скрыться, обречены. Что можно противопоставить этой мощи? Всю власть Севера они обратили в ничто. — Я пришел выразить тебе мое почтение и раскаяться в делах, что творил именем бывшего моего господина Мелькора. Ибо увидел я теперь воочию, каковы дела его, и ужас, что испытывает мое сердце, душит меня. Могу ли я вымолить прощение? Примешь ли ты мое раскаяние? Добром я готов искупить все муки, причиненные по моей вине этому миру. Вот теперь можно было и упасть к ногам. Но Эонвэ не дал ему это сделать, перехватил за плечи, они смотрели друг на друга, и неизвестно, чьим глазам было больнее. — Если ты пришел за этим, я рад. Но ты напрасно пришел ко мне, я не могу судить тебя. Я военачальник господина моего Манвэ, но не сам Манвэ. Ты должен явиться на суд Валар. В Аман. И он тогда подумал, почему бы и нет? Он стоит на распутье. Впереди только мрак, что бы он ни выбрал. Если он останется в Средиземье, он станет преемником Мелькора и когда-нибудь будет править теми, кто выживет в войнах с ним. Если он вернется в Аман, то весь отмеренный ему срок до конца мира будет или томиться в темнице, или трудиться на благо кого-то другого. Боль в глазах равного сделала выбор единственным.

***

— Ты не жалеешь, что вернулся домой? — спросил Эонвэ. В кузнице было светло. Здесь почти никогда не темнело. Даже сумерки были светлыми. — А я должен? — Может быть, прервешься ненадолго? Они забрались на холм, с которого было видно море, и Эонвэ спросил: — Ты хочешь знать, что я тогда увидел, когда посмотрел в твои глаза? — Я знаю, что ты увидел. Мою искаженную фэа. — Да. Когда-нибудь ты ее восстановишь. Тебе придется нелегко, но... я буду рядом. Возможно, свет — это не так плохо после того, как выходишь один из Тьмы. Саурон бы остался в Средиземье и никогда бы об этом не узнал. А Майрон вернулся.