Только ты

      Он помнил тот день во всех подробностях, будто это было вчера. И будь у него право на второе желание, Габриель отменил бы первое. Но увы, оба талисмана тут же исчезли, едва Эмили Агрест восстала из мёртвых. А он… он мгновенно постарел на тридцать пять лет, что соответствовало возрасту жены на момент смерти. Таковой оказалась плата за желание.       Разумеется, Эмили была возмущена воскрешением. На том свете её окружали счастье и безмятежный покой. И возвращаться в этот ужасный мир даже ради сына и мужа она не желала. Так и не решившись избить старика, которым стал её муж, она покинула особняк.       В тот день Адриан долго утешал отца, и так же, как и Габриелю, парню не хотелось жить. С тех пор, как отцу стало известно о его тайной жизни, Адриан всеми силами помогал ему добывать серьги Леди Баг. Сперва уговорами. Но Маринетт хоть и простушка, вранью Кота не поверила. Он обещал вернуть талисман, клялся беречь его, как зеницу ока, врал то про племянницу-фанатку, которая мечтает подержать в руках эти серьги, то выдумывал, что напарнице грозит серьёзная опасность, и талисман нужно спрятать, а он как раз знает надёжное место. Ничего не помогло. Пришлось папе применить к сыну добровольную акуматизацию.       Сперва в кольцо вселилась акума, затем Плагг, и их симбиоз превратил Адриана в котоподобного монстра. Серьги были отобраны, желание загадано.       С той поры прошло три месяца, а отец всё никак не мог оправиться от потрясения. Уже больше месяца сын из жалости спал с ним в одной постели, к тому же за отцом приходилось ухаживать. То ли из-за резкого старения, то ли по вине психики, Габриель часто болел, желая лишь одного – умереть. Покончить с собой не хватало духу, к тому же Адриан спрятал всё острое и опасное куда подальше. Об Эмили больше никто никогда не слышал. Возможно, она уехала в другую страну. Возможно, наложила на себя руки.       Днями напролёт Габриель Агрест лежал в постели. Он давно отрёкся от Нууру и в тщетных попытках забыть суперзлодейское прошлое замуровал брошь в одну из стен. Вещь можно уничтожить, запереть, выбросить, но нельзя уничтожить память. Как назло, даже в старости она оставалась незамутнённой, и изо дня в день воспоминания терзали его, хотел он этого, или нет.       Как бы всё могло обернуться, не реши Адриан трансформироваться, чтобы прервать падение с высоты? Он бы приказал Горизилле отпустить Леди Баг, чтобы она спасла жизнь напарнику. Габриель проклинал себя за то, что не сделал именно так. Рискнув жизнью сына, он получил то, чего хотел: ответ на вопрос, чуть позже – талисманы. А потом окончательно разрушил свою и чужие жизни.       В тот вечер они посмотрели фильм с Эмили в главной роли, после чего последовало разоблачение. Без угроз не обошлось, но Адриан, едва услышав о цели Бражника, согласился сотрудничать. Он мечтал вернуть маму не меньше, чем отец, но то, чем всё обернулось, надолго вывело обоих из колеи, и теперь у Адриана не осталось никого. Горе, старость и болезни скоро убьют отца – долго с таким «багажом» не живут.       Нет, Адриан не мог сердиться, и, как и мать, не поднимал на него руку. Как ни крути, Габриеля можно было понять, поэтому сын старался отдавать ему всю любовь, ради которой пришлось пожертвовать отцовским бизнесом и собственным образованием. Они превратились в затворников, днями напролёт утешая друг друга в ожидании лучших времён.       Безразличие ко всему – вот что олицетворял собою Габриель. Лишь сыновние ласки придавали сил существовать, служили мощным стимулом к порой странным действиям. Радостный, что получает хоть какой-то отклик от безразличного к миру отца, Адриан не вникал в характер этих действий до недавнего времени. По вечерам они, как обычно, обнимались – вернее, обнимал сын. Отец же пытался повторить его движения. Недавний паралич, кратковременный, но неприятный, заставил Адриана сделать всё, чтобы помочь отцу. После этого происшествия юноша словно бы стал любить его ещё сильней, постоянно быть рядом, развлекать и лечить с удвоенным старанием. Удовольствие доставляло абсолютно всё, даже если отец никак не реагировал, не благодарил, не улыбался. Надолго уйдя в себя с самого первого дня, когда ожившая Эмили хлопнула дверью, Габриель не рассчитывал вернуться, пока общество сына, его прикосновения и лёгкие поцелуи не вытащили Агреста из уютного, но серого мирка затяжной депрессии. Адриан сделал всё, что мог, но опоздал: нарушенная психика дала непоправимый удар по физическому здоровью.       Что-то шепча, Адриан держал его постаревшее тело в уютных объятьях, и, как всегда, ласково улыбался. Его единственный сын. Тот, кто до сих пор верит в него, словно никаких страшных ошибок отец не совершал.       Не совсем понятный и неожиданный вопрос задал ему Габриель в один из вечеров:       - Сынок, а был ли Бражник?       Адриан нехотя оторвался от любимого занятия.       - Не понял тебя, пап.       - Так был, или нет? – настойчиво повторил отец.       Подумав, что наступает одно из тех болезненных состояний, которыми часто мучился Габриель, юноша потянулся за таблеткой.       - Ты хотел об этом забыть, помнишь?       - Дело не во мне, - вдруг совершенно чётко произнёс отец. – ДЛЯ ТЕБЯ Бражник был? Ты же любишь меня не притворно, так?       - Ну разумеется нет, – отвечая на второй вопрос, сказал Адриан, пытаясь скормить отцу таблетку, но Габриель вдруг схватил его, притянул к себе и впился поцелуем в губы.       Всё тело Адриана вмиг напряглось, он пружиной отскочил прочь, споткнулся, упал назад себя и, едва поднявшись на ноги, разразился проклятьями.       - Ты, вообще, что такое творишь? – задыхался он, вытирая губы.       Отец наблюдал за ним, с виду совершенно спокойный. Даже улыбался.       - Для тебя я любимый отец, - произнёс он радостно. – И никто более, ни в прошлом, ни в настоящем. Тебе удалось забыть Бражника, а мне – нет. Помоги мне, сынок, помоги забыться. Я нашёл способ. Твоя любовь подсказала мне его.       Адриан пятился к двери. Самое время вызвать психотерапевта. Или нейрохирурга. Чтобы посмотрел, что творится в голове у несчастного родителя.       - Прошу, не покидай меня сейчас! – взмолился отец, с трудом протягивая непослушные руки. – Ты же не бросил меня, когда узнал, кто я такой. Напротив, ты помог мне достать талисман. А сейчас ты глядишь на меня, как на монстра. Почему?       - Почему? – задохнулся от возмущения сын. – Ты ещё спрашиваешь. У тебя что-то с головой, раз вздумал со мной целоваться!       - Но ты же меня целуешь, - возразил старик.       - Это не то же самое. И не в губы.       Габриель сразу как-то сник и повернулся на другой бок. До Адриана донёсся его тяжёлый вздох.       - Прости. Я думал… я думал, тебе понравится. Ничего такого, просто поцелуй. На большее я давно не способен…       Кого он ещё мог любить, кроме сына? Вот и Адриан отвернулся от него. Не сдержавшись, Габриель заплакал, тщетно пытаясь делать это беззвучно.       Его плеча мягко коснулись, затем неспешно провели вдоль, да самой ладони, и сжали её.       - Не плачь, пап, я понял. Прости, если можешь.       Не выпуская руки, Адриан забрался в постель и аккуратно перевернул отца на спину. Он вытер ему слёзы и мягко обнял, чувствуя, как отец пытается сделать то же самое.       - Бражник давно умер, - шепнул Адриан успокаивающе. – Я его не знал и никогда не встречал. В моей жизни был только ты.       - Вот и хорошо… - прошептал Габриель, пока не решаясь поцеловать сына ещё раз. – Не будем больше о нём говорить, хорошо? Есть только мы с тобой, и больше никого.       Адриан знал, что отец всё равно вернётся к этой теме. Вспомнит и Бражника, и жену, и поцелуй, на который обиделся сын. Этого было не избежать. И каждый раз сыну придётся терпеливо лгать – хотя, такая ли уж это ложь?       Единственный, в ком они нуждались – это друг в друге. Никакого Бражника, никакого Кота. Попрыгать по крышам Адриан и сейчас был бы не прочь, если б не исчезнувший талисман и старый, больной отец. Здравые мысли уже давно не посещали голову Габриеля Агреста. Почти прикованный к постели, он зациклился на сыне, не видя кроме него ничего. Не помнил даже, что сделало его таким, помнил только образы, среди которых образ Бражника, и никак не мог отделаться от его призрака внутри себя.       Пока же, успокоенный словами и ласками сына, Габриель позволял себе трогать юношу через одежду, обнимать, вдыхать ещё не позабытый запах его тела. Адриан прикасался к отцу со всей возможной нежностью – особенно сейчас, когда огорчил его своей неприязнью. Хотелось успокоить любимого человека, заставить поскорее забыть недавний конфликт. Поэтому Адриан с особой лаской прикасался губами к лицу, водил пальцами по изгибам скул, гладил поседевшие волосы на висках, забирался ладонями в прорезь расстёгнутой сверху пижамы. Руки сына трогали выступающие косточки ключицы, и тогда Габриель действительно забывал обо всём. Может, поэтому и хотел чего-то большего, воспринимая жесты Адриана так, как хотелось бы ему. Реакция на поцелуй огорчила его, но всегда можно попытаться снова, особенно когда это единственное, что он мог предложить взамен.       - Ты любишь меня, Адриан? – уже засыпая, пробормотал отец. – Скажи, что любишь.       Невозможные зелёные глаза сына источали ласку, тёплые ладони не выпускали из уютного плена слабые руки отца. Габриель взглянул - их размер почти сравнялся с отцовскими.       - Я люблю тебя больше всего на свете, папочка.       От отца не укрылась его грустная улыбка, которая, впрочем, была тут же исправлена долгим поцелуем в лоб. Пожелав спокойной ночи, сын укрыл его и улёгся рядом.       Адриан засыпал лицом к нему, и пока лунный свет освещал его лицо, отец мог любоваться сыном, пока не подействует снотворное. А сегодня он засыпал без таблеток и мог чуть дольше смотреть на Адриана, думать о нём, его красоте, и мысленно признаваться в любви. До сна ли теперь, когда единственная живая душа наконец-то призналась и даже простила этот дурацкий поцелуй?       Этим вечером Габриель засыпал со счастливой улыбкой на лице.