pour me some vodka!

В клубе до тошноты жарко, пахнет потом, алкоголем, а звуки глубоких басов отдаются вибрацией где–то в районе желудка. И Эдик соврет, если скажет, что ему все это не нравится, но он примерный мальчик в отглаженной пастельно–розовой рубашке, который не ходит по таким заведениям. И он, наверное, никогда бы не пошел, но Стас слезно просил, умолял, ползая на коленях, потому что: «Ну Эддичка, ну пожалуйста, там такой бармен классный, а я стесняюсь один». Такое на Урисовского не похоже совсем: он спокойный, как удав, практически в каждой ситуации. Но тут, видимо, особый случай. Поэтому Каспаров кивает, закатывая глаза, и надевает свою самую лучшую рубашку, имеющуюся в его скромном гардеробе. Стас опускает свою пятую точку на высокую табуретку у барной стойки и подпирает голову рукой, тряся головой для того, чтобы кудрявая челка упала на глаза (он думает, что это придает ему таинственности и шарма). Каспаров садится рядом, постукивая пальцами по холодной гладкой поверхности. — А он вообще гей хоть? Еврей хлопает светлыми ресницами, лицо его удивленно вытягивается, и он немного приоткрывает рот в задумчивости. — Я об этом как–то не подумал, блять. Эдику хочется пробить лоб рукой, да так сильно, чтобы мозг вылетел из черепной коробки к чертям, но к ним приближается миловидный парень с легкой улыбкой на лице, протирая граненый стакан. Урисовский вздыхает влюбленно, поправляет толстовку цвета полуденного неба (Каспаров мысленно проводит детскую параллель между цветом одежды и ориентацией собственного друга) и делает как можно более непринужденный вид. — Ч–что будет–т–те пить? Эдик удивленно вскидывает брови и косится на Стаса, который заказывает два коктейля с непонятным для мальчишки названием. Бармен кивает и поворачивается спиной, доставая бутылки с полок. Не то, чтобы Каспаров был против заикающихся людей или что–то типа того, но он был порядком растерян. Наклоняясь к уху своего друга, он шепчет: «Ты серьезно?», — на что Стас лишь пожимает плечами и сверлит тяжелым взглядом голубо–серых глаз спину парня, обтянутую белой и немного мятой рубашкой, которая торчит, будто утиный хвостик, сзади. Эдик думает, что заикание — не проблема, и он слишком бурно на это отреагировал, поэтому когда бармен поворачивается, он читает на золотом бейджике «Богдан» и мысленно одобряет союз Стаса и этого самого Богдана с рыжеватыми короткими волосами и добрыми искрящимися глазами. Каспаров тычет друга в бок острым локтем, намекая, мол: «Давай уже, тормоз, действуй», и идет вглубь танцпола, потому что пить ему пока не особо хочется, и коктейль может, в принципе, подождать. Кто–то в толпе давит его новенькие reebok–и, на которые он копил около двух месяцев, откладывая с подработки в книжном магазине и студенческой стипендии, и Эдику хочется надавать этому кому–то по лицу, но Каспаров — мальчик хороший, поэтому так он делать не будет. Люди вокруг какие-то совершенно незнакомые, но атмосфера приятная и не давит на хрупкие плечи мальчишки тяжелой ладонью. Поэтому Эдик покачивает головой в такт музыке и даже отбивает ритм ногой. А потом диджею, видимо, сносит башку, и он, выкручивая динамики на полную, включает ремикс знаменитой Ольги Бузовой с песней «Wi-Fi» и старого доброго русского хардбасса — гимна рыцарей круглой крышки от «Балтики девятки» и высоко уважаемых сэров ордена Трех Полосок Адидас, девиз которых «Пятки поднял — четкость потерял». Поговаривают, что во владениях этих господ теряют не только четкость, но и анальную девственность (так рассказывал Макс — студент курсом старше), да только Каспаров в такие подробности вдаваться не особо хочет. Пухлый розовощекий паренек в клетчатой рубашке и белой потной футболке, заправленной в нелепые голубоватые джинсы с дырками, который поднимается на сцену, поддерживая руками живот, представляется Семеном и орет в микрофон о том, что буквально через минуту на сцену выйдет восходящая звезда русского андеграунд–рэпа с прекрасным и звучным (идиотским — по мнению Эдика) сценическим именем Радос. На экране, за спиной парня, высвечиваются черным с синей каймой буквы «RaDO$$», и студент, стоящий в толпе, вскидывает бровь в скептическом жесте. Он думает, что знак доллара в имени — это очень убого и дешево. Эдик мало интересовался андеграундом, тем более русским. Лично для него этот самый андеграунд состоял из депрессивных песен Кирилла «найтивыход» и Паши «nedonebo», с которыми ему посчастливилось жить в одном городе. Питер — культурная столица большой и могучей России с Владимиром Путиным на верхушке, могла приютить любого человека любой профессии. От андеграунд-рэперов до простых грузчиков, прибывших из далекой республики Дагестан, а то и вообще из другой страны. Какая–то пьяная девушка рядом с Каспаровым, от которой разит перегаром, кричит в ухо своей спутнице, пытаясь заглушить звуки басов: «Норм, если я кину ему свой лифчик?». Подруга ее уверенно кивает несколько раз и надавливает пальцами на виски, потому что, кажется, одного кивка было вполне достаточно для ее тяжелой подвыпившей головы. Эдик устремляет взгляд на сцену, когда туда из–за импровизированных кулис (читай: просто огромной колонки) выскакивает тощий долговязый парень, который больше напоминает огромную темную лягушку, чем мрачного андеграунд-рэпера, размахивая длинными руками. Все его движения такие неловкие и несуразные, что студенту становится смешно, и он прикрывает рот ладонью, тихо хохоча в кулак. У этого парня волосы цвета вороньего крыла, собранные на макушке в смешной маленький пучок, отчего Каспаров не замечает того, что у рэпера кудрявая шевелюра. На нем такие же reebok–и, как и на Эдике, черное худи, достающее до колен, и такие же черные рваные джинсы в облипочку. Парень на сцене прочищает горло, бросает взгляд в толпу, и Каспарову кажется, что он задерживает взгляд именно на нем, но, понимая всю абсурдность этого предположения, лишь мотает головой и скрещивает руки на груди, отходя назад, к барной стойке, где он оставил Стаса. Урисовский уже порядком пьян. Он мило щебечет с барменом, строя глазки, а тот, вроде, и не против совсем. Улыбается, кивает, слушая бредни еврея, и подливает алкоголь в стаканы ждущим людям, сидящим на высоких стульях. — Эй, Стас. Эдик качает головой и видит, что его коктейль все еще стоит на своем месте, поэтому он выпивает весь сразу и морщится — горький. Урисовский поворачивает голову в его сторону и кивает головой, мол: «Что?». Каспаров двигает головой из стороны в сторону: «Ничего». — На улице rain на душе pain. Толпа верещит, и студент поворачивает голову в сторону сцены, где начал читать рэп странный Радос. Он, кажется, хочет вдавить микрофон в собственные губы или съесть его, потому что тот находится слишком близко к его рту. Вместе с текстом в колонках слышатся тяжелые хриплые вздохи, и Эдик вздрагивает, потому что от этого голоса по спине бегут мурашки, и становится как-то прохладно. Радос читает что-то про свои сексуальные похождения со всеми мамашками России-матушки, прыгает по сцене, трясет рукой и головой, и упругие кудри выпадают из смешной шишки, падая на лоб. Толпа неистово кричит и прыгает, дрыгаясь под ритмы и биты, будто в предсмертных конвульсиях. Стас рядом с Каспаровым смелеет до такой степени, что в пьяном угаре просит у бармена телефон и ласково тянет: «Бодя», — на что «Бодя» закатывает глаза и пишет заветные одиннадцать цифр на белоснежной салфетке, протягивая Урисовскому. — С-согласно уста-в-ву ра-работника я не могу знакомит-т-ться с клиентами, но для тебя с-сделаю иск-исключение. Еврей расплывается в улыбке и растекается по поверхности стойки, сжимая в руке номер Богдана. «Господи, что с ним творит влюбленность?». Стасик, вечно холодный и флегматичный, постоянно напоминал змею, лениво свернувшуюся на ветке дерева, но готовую броситься за своей добычей (читай: успешными сдачами сессий в университете). И то, что он вытворял здесь, в баре «Luxury», было либо состоянием алкогольного опьянения, либо криком Стасиковой души, которая в кои-то веки вырвалась, вылетела из скованного тела и взвилась вверх, отчего Урисовский забыл про такое понятие как «тормоз» и свой собственный внутренний стержень. Каспаров поворачивается в сторону сцены и наблюдает за странным рэпером, который готовится читать второй текст, но ему прямо в руки пихают рваные бумажки с просьбой-криком подписать автограф для себя, девушки, сына, отца или больной раком бабули, но парень лишь отмахивается и верещит, что подписывает автографы только для женщин от тридцати семи до пятидесяти трех, потому что это — самый сок. А вообще, он не прочь присунуть самой Ольге Бузовой, потому что ее задница — это что-то невъебенно космическое. Эдик морщится и думает, что шутки этого Радоса такие же мерзкие, как и его треки, и что его внешность, наверное, не вяжется с образом неудавшегося комедианта из разряда «Евгении Петросяны». — Р-родио-он, он норм-ма-льный, просто шутит не о-чен-нь. Студент косится на бармена и смотрит непонимающе немного. — М-мы дру-друзья. Вот такой информации Каспаров не ожидал услышать точно, потому что Богдан с виду — добрый и пушистый, а тот скачущий юморист на сцене — беспросветно-отбитый и, к тому же, с отстойным чувством юмора. Но, надо признать, что несмотря на сомнительное содержание треков, рифмы у него довольно-таки неплохие и хорошо воспринимаются на слух. — Вот уж не думал, что вы можете быть друзьями. Стас рядом согласно икает и морщится, потому что икота отдает вкусом алкоголя в организме, и это совсем не приятно. Он бормочет что-то, вроде: «Пора отлить, господа», — и уходит в сторону туалетов, расталкивая бушующую толпу. — Ему н-нужна по-помощь! Богдан срывается с места, а второй бармен, стоящий за стойкой ничего не понимает, ровно как и Каспаров, тупо пялящийся в пустоту, оставшуюся после исчезновения миловидного паренька. Студент пожимает плечами и вслушивается в слова очередного текста про «мамкоебство» из уст рэпера на сцене, покачивая ножкой в воздухе. Абстрагироваться от внешних звуков и толпы, трясущейся буквально в двух метрах, не очень просто, поэтому Родион перед выходом на сцену вдыхает глубоко несколько раз, а потом выпрыгивает из-за колонки весь такой пафосный и черный (и это почти в прямом смысле). У него над левой бровью красуется татуировка, въевшаяся темным пигментом и словом «богема» под кожу. Волосы неприятно стягивает резинкой, а новые линзы от непривычки почему-то давят на глаза, но он с непринужденным видом вечно веселого шута отпускает каламбуры направо и налево, отчего люди на танцполе взрываются безудержным хохотом, почти хватаясь за животы. Тозиров ловит взгляд Богдана Денисова из-за барной стойки и замечает паренька в розовой рубашке, который в этой обстановке чужой будто, и кажется немного чудным со своей черной поясной сумкой на узких бедрах. «Лол, нахуя она ему?», — Родик усмехается мысленно и мотает головой, потому что сейчас он должен думать о треках, об атмосфере выступления, а не о каком-то парнишке с поясной сумкой и грустными оленьими глазищами. На первых строках голос предательски дрожит и срывается на какой-то визглявый задушенный хрип, а парень не понимает — почему. Пубертат прошел года два или три назад, и сейчас это совсем не кстати, но, кажется, столпотворению внизу нравится даже это. Родион считает странным то, что люди готовы проглотить почти любое дерьмо в плане музыки. Лишь бы исполнитель был побогаче, да рифмы запоминались получше, чтоб на этом можно было хайпануть каким-нибудь образом. И Тозиров не совсем понимает, что сам имеет ввиду под «хайпануть на рифмах», но это не имеет значения, по крайней мере для него самого. Шутки про матерей произносятся уже на автомате, треки читаются, будто записаны и просто проигрываются через программу, руки выполняют простые движения, которые все же отточены до автоматизма. Да, парень по сути своей балагур и шут, но его песни вовсе не веселые, по мнению самого Родика. Да только сцена не особо жалует депрессивных людей, которые напрямую жалуются на свои жалкое существование и влачение тяжелой ноши с грустным названием «жизнь», поэтому приходится прятаться за шутками, плоскими и тупыми. Есть хочется всем, и даже Тозирову, который почти 24/7 строчит дома новые текста и ходит на сомнительные вписки. Наверное, только девочки-школьницы поведутся на примитивные текста с рифмами, вроде «любовь-кровь», так что мамашки — это отличный способ скрыть депрессивные подтексты и порадовать толпу. Хотя, какой нормальный человек будет скрывать глубокий смысл за текстами про чужих матерей? Выступление заканчивается на удивление быстро, поэтому Радос слетает со сцены тощей и темной птицей, забегая в подсобку, которая являлась и гримеркой, и столовой, и местом для «поспать/потрахаться» с кем-то, кто приглянулся либо звезде вечера, либо избранным работникам заведения (таким, как Денисов, например). — Че за хуйня, Бодя? Богдан сидит на коленях непонятного парня, лицо которого скрыто в черной пустоте комнаты. У него светлые кудри, а он сам трется носом о шею Денисова и что-то пьяно шепчет тому на ухо. Богдан расплывается в глупо-сладкой улыбке и перебирает пальцами волосы неизвестного для Тозирова объекта. — Подожди меня здесь. Денисов встает на ноги и обходит Родиона, хлопая по плечу, мол «молодец, отлично выступил, правда я половину не видел, потому что был занят важными делами в подсобке». Бросает что-то, вроде: «Я за Эдиком сбегаю», а Родик молча ничего не понимает, тупо пялясь на парня со светлыми волосами. — Я Стас. Рэп твой этот — параша. Рэпер хмыкает и, включая свет в подсобке, начинает тыкать пальцами в глаза, пытаясь вытащить неудобные линзы. Он выкидывает их в урну и достает из кармана худи огромные страшные очки, обмотанные скотчем вдоль и поперек явно не один раз. — Родион. Параша — это, бля, в постели твоя мамаша. Кто-то сзади пробивает лоб ладонью, и парень подпрыгивает, от испуга взвизгивая, а Стас ржет, потирая виски, которые адски болят после выпитого алкоголя. Тозиров поворачивается на 180 градусов и видит того парня с поясной сумкой на бедрах. Вблизи его глаза выглядят еще больше, а вид его такой болезненный, что парню становится как-то тошно. Кожа Эдика тонкая, и кажется, что через нее можно увидеть все то, что находится там, внутри. — Сумка стремная. Как и мамка твоя. Каспаров вскидывает бровь и шипит: «А ты что, видел ее?», противно искажая голос до писка, непонятного и дикого. — Ну да, вчера кувыркались с ней на твоей кроватке. Студент давится слюной, бьет Тозирова в плечо и направляется к Стасу, который трет ноющие виски. Тому, видимо, стало совсем плохо. Он валится на бок, стонет надрывно, но его ловит Эдик и возвращает в вертикальное положение. — Пьянь. Урисовский бормочет что-то про говно-рэп и прислоняется лбом к холодной белой стене, вздыхая громко, будто печалясь о чем-то несомненно важном и глубоко-великом. — А треки то вам реально не понравились или че, я не понял?

***

После того концерта прошло около месяца, и, скажем так, что-то изменилось в повседневных буднях всех четверых парней. Стас с Богданом встречались, просиживая все свободное время либо у Денисова на работе, либо у Стасика дома, потому что его родители уехали куда-то в отпуск, а общага — не самое лучшее место для свиданий. Тем более, если это Россия, и на свидании два парня. Что ни говори, а от гомофобии, наверное, избавиться выйдет не очень скоро. У Тозирова дела обстояли немного хуже, потому что Эдик (тот самый парень с дебильной поясной сумкой и оленьими глазами, в которого его угораздило влюбиться) игнорировал и избегал Родиона всеми возможными способами, потому что Каспаров — тупой и беспросветный болван, который бегает от собственного счастья (это любил повторять Стас довольно часто). На предложения погулять или сходить куда-то вчетвером студент неловко кусал потрескавшиеся губы и мял пальцами край своей излюбленной розовой рубашки, отвечая, что ему надо учить новый материал или делать ещё что-нибудь более важное. Что именно, Эдик не уточнял. По правде говоря, когда Стас уходил тусоваться со своим парнем и его другом, Каспаров ложился на кровать, включал треки Родиона и закрывал глаза, думая о том, как было бы здорово, если бы они встречались. Не будь этот Родион таким идиотом, конечно. Потому что Эдик — хороший мальчик, и со всякими идиотами он не встречается.

***

— Может, это, напоить его? А то заебал уже. Ходит с кислой миной и всем в общаге настроение портит. — Ну че-чего ты т-так злишься, С-с-стас? Да-давай и правда его н-н-напоим. — Ты сейчас серьезно, Бодь? Не шутишь? Я то на все сто процентов готов это сделать, лишь бы они уже встречаться начали. Богдан одобрительно кивает головой несколько раз и хитро щурится, потирая ладони. — И им хо-хорошо, и н-н-нам.

***

Эдик, вообще-то, вписки не любил. Но Урисовский так слёзно умолял его, чуть ли не на коленях ползал, что устоять было просто невозможно. И Каспаров, конечно же, согласился. Но с условием, что уйдёт оттуда не позже часу ночи, потому что вахтёрша в общаге не очень-то и добрая: может и не пустить обратно. А спать в чужой квартире с кучей других людей или на лавке в каком-нибудь тёмном дворе желания никакого не было. Тот факт, что на данном «мероприятии» будет Тозиров, Стас благополучно решает оставить в тайне, дабы поберечь и свои, и чужие нервы. В промежутках между сборами он соскребает мелочь с пола, вытряхивает её из карманов и удивлённо выпучивает глаза, когда Эдик кидает ему на кровать пакет с замком Zip-Lock, наполненный монетами. — Я думаю, здесь рублей триста. Урисовский тянет губы в улыбке и бережно прижимает пакет к себе, будто родного и горячо любимого сына, а потом подкидывает вверх и аккуратно ловит, внимательно рассматривая содержимое и прикидывая примерную сумму, которая может быть внутри. — На пивас хватит точно. Каспаров морщится, дёргая плечами, и направляется гладить рубашку, ту самую, розовую с белыми пуговицами. Пиво он не пьёт, уверенно считая, что это пойло только для гопников. Вот «гараж» — это тема. И вкусно, и не напьёшься до беспамятства. Хотя, может, если постараться, то всё получится. — Я тебе эту твою бабскую газировку не дам покупать. Сегодня попробуешь настоящий алкоголь. Стас пихает два пальца в рот, изображая рвоту и намекая на то, что «гараж» — жуткая параша, которую вообще невозможно пить ни при каких условиях. Эдик хмурится и открывает рот, чтобы съязвить своему другу. Но его, к сожалению, прерывает входящий телефонный звонок — это звонит Богдан, чтобы узнать, к какому времени их ждать. Урисовский довольно щебечет в трубку, что через час они точно будут на месте, и заканчивает разговор, кивая головой на дверь и бросая тихое: «Пойдём». В квартиру, снятую заранее, они заваливаются через полтора часа: спор в магазине по поводу «бабской газировки» всё же случился, и Каспарова от стеллажа пришлось оттаскивать силой, попутно хлопая по рукам, когда тот порывался схватить стеклянную бутылку. Да и кассирша потом смотрела на них испепеляющим взглядом: мелочь они отсчитывали весьма долго, задерживая людей сзади. Богдан встречает парней довольной и слегка пьяной улыбкой, покачивается из стороны в сторону и что-то мяукает себе под нос, сразу же хватая Стаса за рукав, как только тот появляется на пороге самой большой в этой квартире комнаты. Утягивает его в другую, ту, что поменьше, и закрывает дверь, тихо щёлкая замком пару раз: на два оборота надёжнее, и точно никто не вломится. — Вот же приспичило парнишке. Эдик поворачивает голову в сторону говорящего и кривит губы, сжимая тонкими пальцами ремешок своей поясной сумки. «Что он здесь делает?», — проносится в Каспаровской голове, и студент семенит на кухню, подальше от этого придурка. Неловко заваливается в помещение, спотыкаясь о порожек, и понимает, что спугнул какую-то парочку старшеклассников, которые оказались на этой вписке совершенно непонятным образом. На столе стоит двухлитровая бутылка колы и, кажется, водка. А, как знает каждый, если смешать их, то получится напиток богов, от которого почти сразу станет легко и весело на душе. Эдик мнётся у стола, озирается и решается попробовать это нечто, думая о том, что от пары глотков хуже ему, наверное, не станет. Крепкий алкоголь очень вреден для здоровья, да и вообще водка — это как-то не очень, но быть беззаботным и не думать ни о чём тоже хочется. Наливая в кружку и того, и другого, Каспаров надеется, что никто не войдёт на кухню, но звёзды сегодня против него. — Ты чего это тут делаешь, Эдик? Урисовский, уже потрёпанный, но такой довольный, встаёт рядом с другом и тоже берёт кружку, щедро заливая ту наполовину водкой и разбавляя газировкой до краёв. — Ты давай, пей, не стесняйся. Каспаров вздыхает обречённо и пробует содержимое своей посудины, сразу же морщась, потому что горько и противно. Стас рядом ехидно ржёт, пряча лицо за собственной чашкой и качает кучерявой светлой головой: «Дебил ты, Эдик». Дебил Эдик выпивает всё залпом и, кажется, видит дорогу на тот свет, а в конце — самого Иисуса с распростёртыми объятиями и кучей ангелов за спиной. Ещё немного, и он услышит пение церковного хора, в котором люди протяжно завывают «Аллилуйя», устремив взоры к небу и смиренно сложив руки на груди, но кто-то хлопает Каспарова по плечу несколько раз, и мистер Христос исчезает так же резко, как и появился до этого. Вместо песнопений студент слышит голос человека, от которого и сбегал на эту чёртову кухню. — Ты бес, что ли, Эдс? Кто ж столько залпом пьёт? Эдик чувствует, как в желудке становится горячо, и горло обжигает алкоголем. И сразу становится так хорошо и так весело, что даже лицо Тозирова в этих смешных уродских очках кажется не таким уж и противным. На самом деле, если положить руку на сердце, Каспаров не считал Родиона уродливым, но тому это знать было совсем не обязательно. — П-привет, Родя. Тозиров шёл на вписку лишь с одной единственной целью — заполучить наконец-таки Эдика, этого упрямого мальчишку с оленьими глазами и ингалятором в идиотской поясной сумке. Неважно каким способом, но он был уверен, что сможет затащить Каспарова в свои любовные сети, будто паук затаскивает свою жертву в паутину. Но, к сожалению, Тозиров оставался всё той же лягушкой. Хотя, стоит признать, что уверенности в себе в этот день ему было не занимать. Одетый в свой чёрный балахон и узкие джинсы, он ждал подходящего момента и очень сосредоточенно высматривал Эдика среди людей, снующих по квартире, одновременно с этим отпуская шуточки про мам в разные стороны. Рассказывал парню справа о своём последнем крестовом походе в постель мамаши бывшего лучшего друга, описывая всё в самых ярких подробностях, как вдруг на пороге появился Каспаров, и интерес к тому пацану, что сидел рядом, совершенно пропал. Эдик опять был в своей пастельной и какой-то совершенно детской рубашке, заправленной в тёмные джинсы. Он слишком быстро убежал куда-то вглубь квартиры, и Тозиров почти не успел его разглядеть. «Вот же блядство!» — шипел парень себе под нос, резво вскакивая с тёплого насиженного места. На кухне, кажется, становится жарко, и Эдик твёрдо решает выйти в подъезд. Ну, а Родион плетётся долговязой чёрной тенью сзади, ссылаясь на то, что он хочет покурить, а в компании как-то веселее. Каспарову, на самом деле, даже приятно, что Тозиров идёт вместе с ним. От водки замедляется мыслительный процесс, но как-то странно обостряются все чувства, и Эдик вздрагивает, когда рэпер случайно задевает его плечом. — Ты чего, Эдс? Родион на лестничной площадке достаёт сигарету и несколько секунд вертит её между пальцев, надавливает на кнопку, не лопая, и косится на Каспарова сквозь заляпанные стёкла своих толстых старых очков. Эдик стоит рядом, дышит как-то тяжело, втягивая воздух сквозь зубы, и резко поворачивается к Тозирову, приближаясь на пару шагов. И эти двое так забавно и здорово смотрятся вместе, что Урисовскому, пялящемуся в дверной глазок, хочется выть и верещать. Но Богдан, стоящий совсем рядом, пинает парня под колено и сам прислоняется к маленькому прозрачному кругу, пока Стас сползает вниз по двери, еле слышно скуля. Тощий нескладный Родион со своими непропорционально длинными конечностями и миниатюрный хрупкий Эдик со своими грустными оленьими глазами смотрят друг на друга долгие семь с половиной секунд. А потом Тозиров наклоняется, отбрасывает незатушенную сигарету в сторону, и они целуются, больно сталкиваясь носами. Зубы неприятно клацают друг о друга, очки давят Родиону на переносицу и сильно мешаются, но это всё сейчас кажется абсолютно не важным. С романтикой старых русских подъездов не сравнится ничто.

***

— Ты представляешь, мне даже спаивать его не пришлось! Молча взял его «на слабо», а он повёлся. — Н-но сейчас он б-б-блюёт в ту-туалете, Стас. — Ой, да какая разница, а? Главное, что всё прошло даже лучше, чем мы ожидали.

***

На лестничной площадке мигает тусклая грязная лампочка ещё, кажется, с советских времён, а Тозиров лыбится и тянет такое противное «Эдик-педик», смотря на уже своего, наверное, парня. Каспаров бьёт под рёбра кулаком и матерится так, как никогда не матерился до этого в жизни. Такое прозвище ему совершенно не нравится.