Дитя шипов и роз

      Как и подобает истинным принцессам, все дочери королевской четы Астерии были красивы, умны и великолепно воспитаны — никто не усомнился бы в том, что манеры девушек изысканны, а потому каждая из них станет украшением светского общества. Помимо того имелись у каждой из принцесс отличительные черты, которыми прославились принцессы в народе, получив признание и почёт.       Первая из сестёр слыла самой доброй девушкой на свете. К ней тянулись, зная, что никому она не откажет в помощи, как на словах, так и на деле. Улыбка её была нежна и ласкова.       Вторую при рождении наделили прекрасным, чарующим голосом, смехом, звеневшим, как колокольчик. Когда она пела, мир замирал в восхищении.       Третья получила в дар умение играть на музыкальных инструментах, и делала она это столь талантливо, что любой заслушался бы.       Четвёртой досталось умение превосходно танцевать. Будто прекрасная бабочка, воздушная, лёгкая и яркая, порхала она в бальной зале, приковывая к себе внимание зрителей, приходивших в восторг от лёгкости и изящества движений.       Пятая проводила большую часть дней своих в башне, занимаясь написанием картин и ни о чём кроме них не думая. Скользила по холсту кисть, создавая новые шедевры, и придворные живописцы в один голос признавали, что мастерство принцессы велико, а сама она бесконечно талантлива. И то была не пустая лесть, а заслуженная похвала. На холстах принцессы расцветали диковинные цветы, бушевало глубокое синее море и бескрайние океаны, реяли над тёмными водами гордые птицы и раздувались паруса кораблей.       Каждую из пяти сестёр осыпали подарками их феи-крёстные.       Они же, склонившись над колыбелью когда-то, целовали крестниц, невесомо касаясь губами волос. Желали каждой из них идти по пути, усыпанному цветами и озарённому ярким светом, быть счастливыми от рождения до самой смерти, никогда не зная горя и печалей.       Единственному сыну короля Астерии, младшему из детей монаршей четы, досталось вместо благословения проклятье.       Той, кто предсказал его дальнейшую судьбу после появление на свет, была вовсе не фея, а тёмная колдунья, много лет прожившая в уединении и решившая напомнить о себе в час, когда королева носила под сердцем шестого ребёнка.       И хоть сама она говорила, что не причастна к беде королевского наследника, все были уверены: не обошлось тут без вмешательства колдуньи, имя которой окутали многочисленные тайны. Той, за кем тянулся шлейф смертей и горестей, посланных людям в наказание за те или иные проступки.       За несколько недель до появления принца на свет случилось королю в сопровождении свиты отправиться на охоту. Благосклонен был лес к своим гостям, и охота шла удачно. Много птицы и зверя удалось подстрелить, так что домой охотники возвращались довольные собой и событиями уходящего дня, подарившего им богатую добычу.       Они засобирались обратно и планировали покинуть лес до наступления темноты, но тут породистые суки, выпестованные на королевских псарнях и отлично натасканные на живность, навострили уши, прислушиваясь. Не напрасно. Вскоре на тропинку, прямо под ноги королевского скакуна, выпрыгнула лисица. Хороша была чертовка. Густой чёрный мех, пушистый хвост, достойный украсить воротник плаща.       Гонимый азартом, король приказал поймать её.       — Пусть это будет последняя добыча на сегодня, — сказал, пришпоривая коня и отправляя по следу лисицы, что испарилась столь же стремительно, как и появилась.       Не догадывался, что сам стал добычей.       С лаем неслись вперёд собаки, изматывая намеченную жертву.       Долго гнал своего коня король, не замечая, что всё сильнее удаляется от своей свиты и всё глубже забирается в непроглядную чащу. Гуще ветви, холоднее воздух, и тьма непрогляднее. И только тогда в себя пришёл, вырвавшись из плена морока, когда багряные капли, листву усеявшие, да мёртвых собак, на тропе лежащих, увидел.       Хотел повернуть обратно, но не сумел. Со всех сторон лес окружил его, сплелись между собой ветки, и стоило одну сломать, как на месте её две новых вырастали, а то и сразу три.       Каркнул зловеще ворон.       Поднялся и завыл раненным зверем ветер.       Блеснули в отдалении молнии, да гром по небу прокатился.       Упали на землю первые капли дождя.       Попытался король вглядеться в темноту, а там лисица-чертовка, как ни в чём ни бывало сидит, да лапами длинную мордочку потирает.       Скалит окровавленные клыки, да по-человечьи улыбается, и облик один на другой накладывается, не сразу разберёшь, что правда, а что вымысел, воображением порождённый.       — Сгинь, нечистая, — прошептал король.       Лисица сильнее прежнего заулыбалась, а после расхохоталась, через голову перекувыркнулась и в человека обратилась.       Повторно осветила молния непроглядную чащу.       Вскинула женщина голову, и король сразу понял, кто перед ним находится. Сглотнул с трудом и взгляд поспешил отвести.       — Моргана, — сорвалось с вмиг пересохших губ, и холод прошёлся вдоль позвоночника. — Старая Моргана.       Дурное предчувствие овладело королём.       Рядом с ней не спас бы его верный меч.       Рядом с ней ничто не спасло бы.       — Ваше Величество, — нараспев протянула она, поправляя капюшон и убирая назад всё такие же, как и много лет назад, тёмные волосы, без малейших проблесков седины, — встретиться с вами честь для меня. Не откажите мне в любезности. Гости ко мне не часто наведываются, а уж столь достопочтенные и вовсе не заглядывают. Так и одичать недолго, право слово. Составьте мне компанию этим вечером, а потом я, так и быть, укажу вам дорогу домой. Вернётесь целым и невредимым. Слово колдуньи.       Садиться с ней за один стол король не хотел, но делать было нечего.       Он знал, что уйти отсюда не сможет до тех пор, пока Моргана не посчитает нужным его отпустить.       Не расступятся, а, напротив, сомкнутся и раздавят его деревья, если она захочет. Или конь сбросит седока на землю и примется топтать до тех пор, пока не забьёт до смерти. Или налетят плотоядные вороны и примутся рвать его на части. Или вода в обычно тихом озере поднимется и поглотит его.       Никого и ничего не боялась Моргана.       И короля уничтожить не побоялась бы тоже.       Король спешился.       Моргана хмыкнула удовлетворённо, и двинулась вперёд. Раздался тихий щелчок, и пламя затанцевало на кончиках пальцев, обагрённых кровью убитых собак.       Моргана двигалась бесшумно. Шла неторопливо, подсвечивая дорогу, а король разглядывал свою спутницу, вспоминая все самые страшные истории, связанные с её именем.       Легенды и слухи, коими было окутано имя волшебницы, гласили, что когда-то она была красавицей, но сейчас красота её поблекла, умерла и пожухла, как трава по осени, некогда яркие глаза стали почти бесцветными, а щеку, которую видел король, пересекал глубокий уродливый, рваный шрам, начинавшийся от виска и заканчивающийся у подбородка. Возможно, он был длиннее, но разглядеть его не получалось. Густые волосы и плотная на вид тёмная накидка закрывали шею и плечи.       Он не знал, кто оставил на щеке Морганы этот шрам. Но каждый раз, когда взгляд цеплялся за него, король невольно вздрагивал.       — Кто оставил, тех уж нет в живых, — произнесла Моргана, улыбаясь, и король понял, что она читает его мысли. — Не бойтесь, Ваше Величество. Нет в этом вины ваших людей. История давняя, и с Астерией не связана. Когда это случилось, вас ещё и на свете не было.       С любовью погладила она пострадавшую кожу, свернула в сторону и остановилась у дверей небольшой хижины, скрывавшейся от посторонних глаз в густых зарослях терновника и шиповника.       — Привяжите лошадь, Ваше Величество, — сказала тихо. — И проходите в дом. Скоро начнётся ливень такой силы, что в два счёта до нитки промокнете. Если не хотите попасть под него, лучше бы вам поторопиться.       Толкнув дверь, открывшуюся со скрипом, она проскользнула внутрь, а король, державший лошадь под уздцы, остался стоять у порога.       Ему хотелось сбежать.       Однако тёрн и шиповник, словно прознав о намерениях короля, тесно переплелись, образуя у него за спиной непреодолимую стену.       Моргана поймала птицу высокого полёта, и ей это льстило.       Хотя бы на время хотела удержать её в клетке, напомнив, сколь безграничной властью обладает.       Королю стало не по себе.       Чередой пронеслись у него перед глазами события прошлых лет и праздненства, устроенные во дворце в честь дней рождения принцесс. Всегда собирались на этих торжествах пять фей королевства, одна из них становилась крёстной матерью для новорождённой девочки и наделяла свою крестницу талантом, в котором не было принцессе равных.       Но никогда не оставляли места за праздничным столом для Морганы. Она давно не показывала носа из своей хижины, потому и думать о ней забыли.       Одни говорили, что она ушла из этих мест навсегда, другие, что умерла давным-давно, и плоть её истлела, а кости неведомым образом исчезли, и от дома давно ни следа не осталось. Третьи говорили, что перекинулась она однажды в ворона, но не сумела вернуть прежний облик и теперь кружит над лесом, охраняя его покой и прогоняя оттуда чужаков. Ни одна из историй не была правдивой. Моргана по-прежнему жила в своём доме, находилась в добром здравии и наверняка затаила обиду на королевскую чету, пренебрегавшую ею из года в год.       Не страшила короля смерть собак, вероломно убитых лисой-перевёртышем. Гораздо сильнее занимали его мысли о нерождённом ребёнке, оставшемся без крёстной феи, а потому не получившем никакой магической защиты. Чем больше он думал об этом, тем сильнее уверялся, что за помощь свою Моргана обязательно потребует плату, и станет ею шестой ребёнок.       В хижине остро пахло травами и горелым жиром. Потрескивали тихо масляные светильники, развешанные на стенах, занимался жарким пламенем хворост в камине, кипело в чёрном, закопчённом чугунке какое-то отвратительно пахнущее варево, которому, по всей видимости, предстояло стать ужином.       На улице и, правда, вскоре полило, как из ведра. Застучали капли по крыше. Сквозь приоткрытое окно ворвался в комнату порыв ледяного воздуха.       Король осмотрелся по сторонам. Многочисленные пучки трав, ему неизвестных, засохшие цветы, черепа животных, выставленные в ряд на одной из полок. Толстые оплавленные свечи, расположившиеся на полке, что висела пониже. Ткань, покрытая бурыми потёками, паутина в углу хижины.       Неуютно, мрачно и пугающе здесь было.       Ничего общего с пышно украшенными залами дворца.       Сняв котелок с огня, Моргана схватила пучок трав. Швырнула его прямо в варево. Поднялся и потянулся к потолку ароматный пар, тошнотворный аромат сменился приятным, но короля эти перемены не обманули. Уже сейчас он был уверен, что не прикоснётся к угощению ни за что и никогда.       — Разделите со мной трапезу, Ваше Величество, — произнесла Моргана, поставив котелок на стол.       Вслед за ним опустились на скатерть две глубокие глиняные миски грубой работы и деревянные ложки.       — Благодарю, леди Моргана, — ответил король, присматриваясь внимательнее к блюду, коим его собирались потчевать.       Если прежде оно казалось подозрительным, то теперь короля и вовсе объял ужас. Присмотревшись внимательнее, он понял, что кушанье, ему предложенное, приготовлено не из чего-нибудь, а из крови. Что-то с шумом приземлилось в его миску, подняв фонтан брызг, запятнавших одежду, испортивших бархат и шелка. Король подцепил угощение ложкой и тут же с громким воплем отшвырнул его от себя, поняв, что на поверхности кровавой похлёбки плавает глаз.       — Что за мерзость?! — воскликнул.       Моргана засмеялась, ухватила невостребованное подношение пальцами с по-птичьи загнутыми когтями и отправила в рот, не испытывая никакой брезгливости.       Раскусывая и жуя с аппетитом.       — Традиционное кушанье мест, откуда я родом, — ответила невозмутимо. — Готовится и подаётся на стол только для самых почётных и дорогих гостей. Кровь молодого телёнка, его же печень, сердце, лёгкие и глаза, щедро приправленные разнообразными специями. Как видите, Ваше Величество, я всё ещё помню обычаи своей родины и правила гостеприимства. Чего о вас не скажешь. Разве не принято в этих краях приглашать на торжества во дворец всех фей, живущих в стране? Принято. И вы об этом знаете, но не нашлось для меня при дворе ни плошки, ни кубка. Ни хлеба, ни вина. На ваше счастье я не злопамятна, потому не стану припоминать вам промахи. Судьба и без того решила над вами посмеяться, моё вмешательство не требуется вовсе.       Зачарованно смотрел король за тем, как опускает Моргана пальцы в предложенное кушанье, равнодушно смотрит на то, как стекает по коже кровь, а после — задумчиво рисует на скатерти какие-то замысловатые пугающие знаки вокруг короны, расположенной в центре.       Король не мог пошевелиться. Следил за каждым движением, боясь нарушить тишину, опустившуюся на них. Ни слова не сказал, когда Моргана, поднявшись из-за стола, взяла с полки колоду засаленных карт и начала по одной выкладывать их на стол, что-то тихо и неразборчиво шепча.       — Живёт во дворце пять красавиц-принцесс, — произнесла Моргана, цепляя ногтем очередную карту и переворачивая её; на картоне, прямо посередине, осталась широкая алая полоса. — Для полного счастья не хватает Его и Её Величеству только сына. Её Величество носит ребёнка и вскоре должна родить. Шестой ребёнок, желанный ребёнок. Единственный сын. Прекрасен лицом, благороден и храбр. Да только в Самайн рождённому, на земле счастья не видать и не узнать, каково оно. Недолгой будет его земная жизнь. Он дитя роз и шипов. Опутает его тело колючий кустарник и выпьет все его силы. Жить принцу шестнадцать лет и триста шестьдесят четыре дня. А как исполнится ему семнадцать, сорвётся с губ его последнее дыхание. Тогда, быть может, появится тот, кто сможет вдохнуть в остывающее тело жизнь и заберёт его с собой. Если это случится, никто не узнает, куда они ушли. Такая судьба ждёт твоего сына. Тропы, которыми пройти ему предназначено, начертаны кровью. Каждый новый день, из череды ему отведённых, принесёт боль и страдания. Не быть ему королём Астерии. Не быть ему продолжателем вашего рода. Судьба его — умереть в расцвете лет.       Лился голос её сладкой патокой, а говорила она страшные слова.       И дикий гнев закипал в короле, как недавнее варево кипело, бурля и вздымаясь, в котле.       — Я на костёр тебя, старая ведьма, отправлю за такие пророчества! — воскликнул король, избавляясь от оцепенения и сбрасывая котелок со стола, а вместе с ними — карты, разлетевшиеся ворохом по полу.       Ни тени страха не промелькнуло во взгляде Морганы.       Она засмеялась, выкладывая на стол последнюю карту — полностью чёрную прежде, а ныне начавшую моментально покрываться сетью кровавых разводов.       — Безумец вы, коль думаете, что справится со мною пламя. С огнём мы старые друзья, Ваше Величество. Пожелай я того, и оно обернётся против вас, вашей семьи и всего вашего народа, превратив Астерию в выжженную пустыню. Потому не пугают меня пустые угрозы. Я умру, когда придёт мой час, а он ещё не настал. И ничего вы мне не сможете сделать. Так предначертано. Как в книге судьбы написано, так будет. И со мной. И с юным принцем. Что королевское слово против судьбы? Прах и пепел.       Щёлкнула Моргана пальцами, и опять вспыхнул огонь на её коже. Гораздо ярче, чем в прошлый раз.       Заплясали огненные языки, распространяясь с огромной скоростью, затягивая небольшую комнаты, стремительно подступая к сапогам короля, облизывая их и расплавляя.       Повалил, возникший буквально из ниоткуда густой дым.       Защипало глаза, и тут же по щекам полились слёзы.       Стало жарко, как в аду.       Занялась одежда.       Пламя в первый раз лизнуло кожу, оставляя болезненные ожоги.       Король закричал безвестным голосом, и вскоре сознание покинуло его.       Когда очнулся, ничто не напоминало о недавней встрече, кроме плотного запаха дыма, пропитавшего волосы и одежду.       Король лежал на сырой после недавнего ливня земле, в отдалении раздавался лай уцелевших после столкновения с колдуньей собак и истеричное ржание потерявшейся среди густых зарослей лошади.       А Моргана исчезла, как будто её и не было.       Вот только предсказание её осталось в памяти, будто выжженные тем самым пламенем.       И мысли о нём никуда не желали деваться.       *       Дитя, в Самайн рождённое, да не познает счастья.       И жить ему всего семнадцать лет.       А после смерть за ним придёт...       Собственные шаги в тишине казались чрезмерно громкими.       В воздухе ощущалось кусачее дыхание приближающейся ранней зимы. Деревья сбросили листву, а голые ветви их покрылись слоем льда. На разноцветных листьях, усеявших землю, можно было заметить иголки колючего инея.       Вода в озере тоже замерзала. Лёд, сковывавший её по ночам, был тонким и хрупким. Острым по краям там, где Тео пробил его, чтобы опустить ладони в холодную воду, смягчающую боль.       Ещё немного, и заметут Астерию снега, укрыв землю белоснежным ковром, и станет всё белым-бело. Жаль, что ему не суждено этого увидеть. Жаль, что сегодня последний день его жизни. Уже на рассвете его не станет.       Семнадцать лет.       Звучит внушительно, на деле же пролетают они, словно один миг.       Глазом моргнуть не успеешь, а отведённый срок подходит к концу, и нельзя выторговать у судьбы ни единого часа, ни минутки, ни секунды.       Всё сильнее обвивают его тонкие колючие плети, всё сильнее проникают под кожу, всё чаще оставляют на ней царапины.       Всё чаще падают капли крови, оставаясь то тут, то там. Расцвечивая скатерть в обеденной зале, манжеты парадной рубашки и край белоснежного плаща, простыни и наволочки.       Всё ярче проступает рисунок на коже, всё туже переплетаются между собой чёрные ветви, испещрившие кожу, и, кажется, в лёгких вот-вот закончится воздух. Каждый выдох может стать последним.       Пять дочерей, пять красавиц-принцесс родились у короля и королевы Астерии.       Каждая из них была наделена определённым талантом, расцветавшим с каждым годом всё сильнее и пленившим всё большее количество людей.       Любил народ своих благородных правителей.       Любил их дочерей и восхищался ими.       Шестым в королевской семье родился долгожданный сын, названный Теодором.       И не нашлось для него никакого таланта.       А та особенность, что была получена, порождала не любовь, а сочувствие и тоску, пришедшие на смену былому обожанию.       С первого дня появления на свет был Тео отмечен поцелуем смерти, и таинственные девы, плетущие нити его судьбы, давно решили, что ждёт его в дальнейшем.       Жизнь его была принесена в жертву задолго до рождения, а сам он родился чудовищем. Из тех, кого называют изгоями и проклятыми. Из тех, кого вечно сторонятся и о ком шепчутся по углам.       Тео был одним из тех, кого принято называть детьми шипов и роз.       Хрупкие и слабые люди, будто растения.       С каждым годом увядающие всё сильнее и погибающие юными.       Такова была его доля.       Когда он родился, об особенности его никто не знал. Почти никто. Тот, кто был осведомлён, промолчал, надеясь, что предсказание тёмной колдуньи-фейри окажется лживым.       Королева благополучно разрешилась от бремени в самую тёмную, самую волшебную ночь года, наполненную атмосферой волшебства и призраками, раз в год получавшими возможность вырваться из заточения и прогуляться по земле.       Крови было много, ребёнок родился слабым, и лекари, принимавшие роды, думали, что он умрёт в течение нескольких часов. Однако прогнозы их не сбылись. Не умер Тео ни через час, ни через день, ни через год.       До семи лет он был обычным ребёнком. Шумным, несносным, демонстрирующим небывалую энергию, лившуюся через край. Родителей это, однако, не раздражало. Тео быстро стал любимцем и их, и своих сестёр. Родственники в нём души не чаяли, ни в чём не отказывая, окружая лаской, заботой и любовью.       Иногда Тео слышал, как перешёптываются придворные дамы, прикрываясь веерами и говоря, что он вырастет избалованным самовлюблённым мальчишкой, проводящим всё время в обществе женщин, веселье и... войнах.       О, да, оружие действительно было его страстью, а деревянный меч, полученный на шестой день рождения, стал лучшим подарком из всех. Тео о таком даже мечтать не смел, а когда ему вручили оружие и предложили попробовать свои силы в военном искусстве, едва ли не сразу бросился в крепость, собираясь провести первую в своей жизни тренировку.       Теодор грезил о будущем, в котором суждено стать ему великим полководцем, покорить новые страны и сделать Астерию самым известным королевством в мире. Отец, хоть и посмеивался над этим стремлением, в глубине души гордился подающим большие надежды отпрыском.       Шесть лет подряд на Самайн в замке устраивали грандиозные праздники. Шестой день рождения принца праздновали с особым размахом, и длилось торжество не день, а целую неделю, ознаменованную рыцарским турниром, в котором Тео позволили выступить в качестве судьи. А после, в заключительный день, когда между собой сходились в поединках лучшие из лучших рыцарей, он сам вышел на арену. Сражался с противником, разя того деревянным мечом и раз за разом одерживая победу. Конечно, противник поддавался, больше того, он и не сопротивлялся всерьёз, больше для вида. Несмотря на неравные силы, азарт, присущий принцу, был таким настоящим, таким заразительным, а стремление к победе таким ярким, что никто не сомневался: принц станет великим воином, и за спиной его будут десятки блестящих сражений, завершившихся победой.       Королевская чета и дочери их остались довольны представлением. Да и остальные благородные гости были восхищены тем зрелищем, что перед ними развернулось. Они рукоплескали и поздравляли блистательного дебютанта с первой победой.       Тогда никто не подозревал, какой сюрприз приготовила королевской семье жизнь.       Король отнёсся ко всему с непростительной беспечностью, решив, что слова ведьмы силы не имеют, и никогда теперь уж не исполнятся.       Все думали, что и дорога принца усыпана цветами.       Она и была усыпана.       На его дороге цветов было больше, чем у кого-либо другого.       Но цветы те оказались отравлены смертельным ядом.       Следующую ночь после седьмого, особенно ненавистного, отмеченного трагическими событиями дня рождения Тео встретил, обливаясь слезами. Именно тогда начался для него обратный отсчёт, и полетели страницы жизни, не исписанные даже наполовину — так, слегка замаранные пером, попавшим в неумелые руки. Вырванные насильно, смятые и выброшенные.       Вначале ничто не предвещало беды.       Всё шло по заранее одобренному плану.       С самого раннего утра в замке полным ходом шли приготовления к очередному празднику, и Тео, одетый по случаю торжества в белоснежный, расшитый серебряными нитями наряд, крутился под ногами у прислуги. С интересом наблюдал за ними и время от времени предлагал помощь, от которой они деликатно отказывались. И потому, что негоже особе королевской крови заниматься деятельностью простолюдинов, и потому, что помочь Тео ничем особо не мог, больше мешал окружающим, нежели пользы приносил.       Сновали туда-сюда трудолюбивыми пчёлками слуги.       Именитые музыканты, приглашённые в замок по случаю торжества, разучивали новую мелодию, а придворные поэты репетировали оды, написанные в честь обожаемого всеми наследника.       Повара готовили грандиозный ужин — со стороны кухни долетали соблазнительные запахи, и Тео мечтал пробраться туда хотя бы ненадолго, чтобы понаблюдать за процессом. Возможно, прихватить парочку пирожных и, если повезёт, съесть их, не получив выговор от родителей, считавших, будто сладкое перебивает аппетит, а потому есть его следует в завершении трапезы, и никак иначе.       В самом разгаре было украшение залов к торжеству, и одним из обязательных элементов оказались цветы. Корзин, доверху набитых красными и белыми розами, мимо него пронесли несколько. От аромата их стало немного не по себе — к горлу подступил ком, слегка закружилась голова, чего не случалось прежде. Тео не придал значения странным ощущениям — все его мысли крутились вокруг создания хитрого плана по проникновению на территорию кухни и кражи лакомств.       А розы...       Что о них думать?       Розы он видел много раз прежде.       Их неизменно доставляли из ближайшего к столице города ко всем значимым личным и государственным праздникам. Королева любила эти цветы, любили их и сёстры, а потому розы считались неотъемлемой частью украшения замка.       Тео никогда не подумал бы о том, что именно привычный, давно знакомый цветок пробудит омерзительную силу, находившуюся в нём. Затаившуюся, мирно спящую до поры, до времени, а после начавшую пить его жизнь с удвоенным рвением.       В розе проклятье.       В розе смерть.       По коридору торопливо прошли несколько слуг, несущих корзины с цветами и подгоняемых раздражёнными выкриками. В спешке они и не заметили, как из одной корзины выпала роза. Она лежала на полу, притягивая к себе внимание, и Тео, подойдя ближе, опустился на колени, чтобы лучше разглядеть цветок.       На багровых лепестках блестели капли росы, а длинный стебель был усеян мелкими колючками. Обычно оставлявший равнодушным, ныне цветок казался ему прекраснейшим на свете, а голос, звучавший в ушах, настойчиво повторял одну и ту же фразу.       — Прикоснись. Прикоснись же к ней.       Сил на сопротивление с каждой секундой, потраченной на созерцание, оставалось всё меньше.       Тео зачарованно смотрел на розу и, не удержавшись, протянул руку, перехватывая тонкий стебель.       В тот же миг шипы вонзились ему в ладонь, прокалывая кожу в нескольких местах, и цветок, обагрённый кровью, вновь оказался на полу.       Стремительно высохли лепестки его, теряющие цвет, увяли листья, высох стебель. Почернел, скукожился и превратился в прах, будто бумага, попавшая в огненный плен. Пострадавшую ладонь жечь продолжало не меньше, чем прежде, словно Тео не к цветку прикоснулся, а сунул по глупости руку в открытый огонь, и кожа вот-вот начнёт сползать пластами.       К вечеру на месте царапины появились первые узоры — тонкие тёмные линии с короткими колючками, начинающимися от запястья, плотно его обвивающимися и скрывающимися под манжетами рубашки.       Никому не сказал о них юный принц, понадеявшись, что на следующий день узор бесследно исчезнет, но будущее готовило дурные вести. Утром сплетённые между собой ветви продолжали красоваться на запястье, они же покрывали и тыльную сторону ладони. К обеду рисунок полностью закрыл предплечье, от запястья до локтя, вечером затянул всю руку, полностью, и замер у ключицы, едва её коснувшись.       Тайна узора открылась после того, как слуги, приготовившие для принца ванну, помогли ему раздеться.       Красноречивое выражение лиц пажей говорило больше слов.       Теодор проследил направление чужих взглядов, и вскоре мертвую тишину купальни расколол жуткий крик, наполненный отчаянием.       Ни вода, ни уксус, ни мыльная пена не могли уничтожить омерзительный рисунок. Чем больше усилий прикладывал принц, пытаясь стереть колючие ветви с кожи, тем сильнее она краснела, тем сильнее выделялась на ней чернота проступившего узора. Снять его можно было одним способом — сорвав с себя кожу. В некоторых местах она уже кровоточила, но принц продолжал водить по ней жёсткой тканью, надеясь на чудо. Чуда не свершилось. Стало только хуже. Колючки как будто бы намертво впились в кожу, прорывая её в нескольких местах, предупреждая заранее. Тот, кто враждебно к ним отнесётся, поплатится и страдать будет сильнее людей, смирившихся со своей судьбой.       Распахнулись настежь двери, ведущие в купальню.       Тео, продолжая мучить расписанную кожу, слышал голоса к нему обращённые, но никак на них не реагировал. Упорствовал до тех пор, пока кто-то не вырвал у него из рук тряпицу и не встряхнул за плечи, заставляя выпасть из удивительного, пугающего состояния.       — Что это? — спросил Тео испуганно. — Скажите, что это, отец?       Ни слова не произнёс король. Не начал утешать, не сказал, что не о чем тут беспокоиться, не приказывал послать за лекарем. Каждая новая секунда его молчания всё сильнее убеждала Тео в одном: случилось что-то страшное.       Смотрел король на сына с такой тоской и жалостью, что стало на душе темнее прежнего, и все надежды умерли в одночасье, будто мотыльки, потерявшие крылья в неравной борьбе со свечами или масляными светильниками.       Король заговорил, когда Тео перестал ждать ответа.       Слова давались с трудом, но сколь верёвочке не виться, а конец однажды будет, потому вскоре узнал Тео всё, и развернулось перед ним мрачное будущее во всей его неприглядной красе. Поведал король об охоте, о мёртвых псах, чья кровь обагрила лесные тропы, о колдунье Моргане, заманившей его в свои сети, об угощении, предложенном дорогому гостю, и предсказании, прозвучавшем на прощание. О том, что шесть безмятежных лет укрепили веру в невозможность исполнения нагаданного, и о том, что теперь прошлое настигло, потребовав от должника сполна.       Стих голос короля.       Задрожало пламя свечей, озарявших комнату.       Тео прикрыл глаза и произнёс тихо:       — Оставьте меня, отец.       А, когда тот не пошевелился, повысил голос и закричал.       — Оставьте же меня! Все меня оставьте!       На сей раз, слова его возымели действие, и Тео остался в одиночестве. Неизвестно, сколько времени прошло с тех пор, как закрылись двери, но вода успела основательно остыть, и кожа покрылась мурашками, а он продолжал сидеть в ванне, обхватив голову руками и испытывая отвращение к нежеланному украшению, ставшему частью его тела. Слившемуся с ним, проросшему и прижившемуся на коже.       Под кожей.       Ещё вчера бывшие мелкими, практически незаметными, ныне шипы вытянулись и выглядели устрашающе, словно вот-вот собирались вонзиться в плоть, заставив Теодора истечь кровью и бесславно умереть, будучи пронзёнными сотнями и тысячами острых игл.       Остыла не только вода.       Остыла ткань, в которую следовало закутаться после купания. Остыла ночная рубашка. Никогда не был воздух холоднее, чем в тот злосчастный день, но Тео практически не чувствовал холода. Все его мысли были заняты предсказанием тёмной фейри. Сперва, продев руки в рукава и выпростав влажные волосы из-под воротника рубашки, он долго смотрел на своё отражение в зеркале, расплывавшееся и подрагивающее, словно на поверхности воды. Представлял, как идёт сквозь тёмный лес, находит спрятавшуюся среди деревьев хижину и убивает Моргану.       Умирает она, и теряют силы её слова.       Не выдержал и засмеялся, поняв, как глупо будет выглядеть, идя против могущественной ведьмы с деревянным мечом.       Не совладать ему с ней, не разрушить цепи. Ни сейчас, ни потом. А стебли вновь ожили, зашевелились, прорастая дальше, усиливая боль и напоминая, за кем останется последнее слово. Не родился ещё человек, способный разрушить эту магию, уничтожив её раз и навсегда.       То был последний смех принца, звучавший в стенах замка, и был он совсем не радостным.       С тех пор и день рождения Тео, и Самайн в Астерии праздновать перестали.       Время, казалось, полетело с удвоенной, а, может, утроенной скоростью.       День сменялся ночью, ночь днём. Луна закрывала солнце, чтобы вскоре сгореть под его палящими лучами.       Тео взрослел, рос и... слабел.       Чем старше он становился, тем больше места на теле его отвоёвывали себе шипастые плети.       С годами они увили ключицы, переползли на грудь, оплели щиколотки, поднялись до бёдер. Почти всё тело было обезображено ими, лицо бескровно и бело, словно молоко, а взгляд наполнился равнодушием.       Розы под кожей разрастались всё сильнее, Тео чувствовал, как плети их тянутся всё выше, закрывая очередной участок кожи, и иглы впиваются в плоть.       Он просыпался от собственного крика и безучастно смотрел на окровавленные простыни. Шипы оставляли на теле длинные кровоточащие царапины. Иногда они были поверхностными, быстро заживающими, а иногда оказывались глубокими и чрезвычайно болезненными.       Оплетали его горло, сжимали с силой, и он тянулся разорвать путы, но вместо этого заливал кровью полы, искалывая и раздирая ладони.       Когда боль становилась невыносимой, когда не в силах вынести её и моля о смерти, Тео падал без чувств, раны снова стягивались. Шипы исчезали, чтобы напомнить о себе уже следующей ночью и подарить ещё больше страданий.       Приходя в сознание и глядя на расплывающийся перед глазами потолок, Тео вспоминал о странном взгляде алых пламенем глаз. Глядя в них, он испытывал одновременно страх и... спокойствие. Почему так сложилось, как получилось, что эмоции были столь противоречивы, он не знал. И не догадывался. Обладатель взгляда был ему незнаком, а потому вызывал подозрения и сомнения. Вместе с тем, его присутствие поблизости успокаивало, умиротворяло и как будто облегчало боль.       Временами Тео казалось, что он сходит с ума. Быть может, виной тому шипы. Быть может, что-то иное, тем не менее...       Теряя сознание, он как будто попадал в другой мир, отличный от того, в котором жил теперь, спасительный, обещавший избавление от пут. Гарантом освобождения являлся незнакомец с алым взглядом, протягивавший руку.       В самом начале он не произносил ни слова, не предлагал следовать за собой, но Тео знал, что отправится за ним на край света, если ему предложат это.       И если сначала им двигало вполне закономерное желание избавиться от страданий, то теперь...       Теперь всё было иначе, и к прежним чувствам добавились другие, необъяснимые, непонятные, но пробуждающие волнение. Считая часы до наступления нового дня, Тео жалел лишь об одном. О том, что не суждено ему узнать, как выглядит незнакомец, чьи руки, касавшиеся ран, дарили облегчение, чей голос утешал, а объятия спасали от тоски и одиночества.       Впервые Тео ощутил на себе этот взгляд, когда ему было четырнадцать. В пятнадцать ответил на предложенное рукопожатие и нашёл единственного собеседника, с которым мог откровенно разговаривать. В шестнадцать позволил впервые поцеловать себя, и Странник — незнакомец предпочитал откликаться на это имя — подарил ему несколько минут блаженства, поцеловав не единожды. Под его руками утихала боль, под чуткими пальцами рвались шипастые плети. Он перерывал их, словно тонкие нити, и они, соприкоснувшись с полом, превращались в розовые лепестки.       Но было в нём и нечто странное.       На память о поцелуях с ним на губах принца неизменно оставались две неглубокие ранки.       Клыки царапали, прорывали тонкие покровы, а язык тут же жадно собирал выступившие тёмные капли и зализывал пострадавшее место. Нередко Странник касался губами шеи Тео, наслаждался биением пульса, током крови и ароматом её. Как сам он однажды сказал, кровь Тео пахла не солью и мокрым металлом, как у большинства людей. Её запах был сравним с ароматом цветущих роз.       Тео не верил.       Он в своей крови ничего необычного не замечал.       И не пахла она ничем особенным.       Возможно, незнакомец просто смеялся над ним. Или был романтичным певцом смерти, оттого и рассуждал об омерзительных вещах возвышенно. А, может, он не приукрашивал истину нисколько, и для него слова эти были правдивы.       Накануне семнадцатилетия Тео замок погрузился в траур.       За семнадцать лет, прошедших со дня рождения Тео, сильно сдал король. Появились на лбу его глубокие морщины, припорошило серебром некогда чёрные волосы, залегли под глазами тёмные тени, а уголки губ скорбно опустились, давая понять, что человек этот давным-давно позабыл, какой бывает улыбка.       Заметно постарела и королева. Она была неестественно бледна и невероятно худа. Потускнели её волосы, прежде сиявшие, как чистое золото, осунулось лицо, заострились черты его, померк свет в некогда лучистых глазах, и на память о былой красоте ничего не осталось.       Ни дорогие украшения, ни роскошные наряды не могли замаскировать скорбь, превратившую правящую чету в дряхлых стариков раньше времени.       Если прежде король и королева старались вести себя так, как подобает истинным монархам, держащим лицо в любой ситуации, то здесь ни ему, ни ей не хватило сил совладать с собой. Замок окутало тревожное молчание, сёстры принца, ещё не выданные замуж и не отправившиеся жить к своим мужьям, облачились во всё чёрное. В канун Самайна надели траурные наряды и король с королевой, вороны, предсказывающие конец, заняли свои места на крышах крепостей.       Вечером родители позвали Тео в тронный зал, чтобы проститься с ним.       На чудо никто не надеялся.       Витиеватый узор этим утром поднялся по шее, оплетая её сильнее, чем прежде.       На рассвете Тео проснулся от невыносимой боли.       Простынь на его ложе была вся в багровых разводах.       Тело — в глубоких ранах, затягивавшихся медленнее обычного и оставлявших уродливые шрамы.       Под ногтями осталась тёмная кайма запёкшейся крови.       Он едва нашёл в себе силы, чтобы подняться.       Казалось, они совсем покинули его.       А сейчас, медленно пробираясь по лесу, Тео думал о совершённом побеге из замка.       Безрассудство, как оно есть, но он давно решил для себя, что не станет умирать в стенах родного дома. Он исчезнет оттуда и заберёт вместе с собой горе, принесённое в Астерию после того, как на запястье его появились первые колючки.        С родителями он так и не простился. Знал, о чём они хотят поговорить с ним. И, несмотря на неизбежность происходящего, находил их идею дикой.       Он не дошёл до тронного зала. Случайно подслушал разговор придворных о решении короля и королевы.       Когда это случилось, развернулся и пошёл обратно, окончательно утвердившись во мнении, что убежит отсюда.       И пусть смерть настигнет его в лесной чаще, на поляне, припорошенной первым снегом.       Всё лучше, чем с наступлением полуночи добровольно спуститься в фамильный склеп и быть запертым там, в ожидании часа смерти. Сидеть на холодном полу, смотреть на могилы предков, медленно замерзать, отсчитывая секунды до конца своей жизни.       К побегу он готовился с давних пор, и, наконец, свершилось.       В последние несколько лет комната в замке стал его тюрьмой. Родители запрещали ему выбираться из дома, а потому три года он прожил, будто птица в золотой клетке.       Сегодня решимость его достигла пика.       Надев наряд одного из пажей, прикрыв лицо волосами и набросив на голову капюшон, Тео торопливо двигался навстречу свободе. Последнему её глотку, самому сладкому, ставшему за годы заточения столь желанным, способным подарить пусть краткий, но всё-таки миг счастья.       Дитя шипов и роз, коему суждено увять в эту ночь, хотело умереть счастливым.       *       Накануне Самайна погода испортилась. Она и до того была не слишком хороша, а сегодня окончательно сошла с ума. Крупные хлопья снега летели с небес, укрывая землю, Фиренцию сковывало льдом и затягивало в белое безмолвие, наступившее раньше положенного срока.       На мгновение Кейлон остановился, прислушиваясь к звукам нового утра. На мгновение показалось ему, что тишина, всегда царившая в этих местах, нарушена чьим-то посторонним присутствием. Но вскоре отмахнулся он от внезапной безумной мысли.       Сюда никогда не ступала нога человека — заросли колючего кустарника никого не пропускали. Можно было сколько угодно биться, вырубая плети мечом, да только ничем, кроме потери сил и безумной усталости это действо не завершалось. Ни разу не увенчалось оно успехом, никто из смертных не узнал секрет таинственного леса.       То, что скрыто пеленой тайны, всегда провоцирует множество слухов, и этот случай не стал исключением. Слухами полнилась земля, и каждый рассказчик придумывал всё новые и новые подробности о том, откуда взялись эти заросли кустарника. Но все, как один, сходились они во мнении, будто за сплетёнными воедино ветвями расположен замок. А уж кто, на самом деле, жил в том замке, никто не знал. Одни утверждали, будто там нашли приют блуждающие огоньки, другие заверяли, что в замке обитают ядовитые змеи и драконы, опаляющие огнём каждого, кто посмеет приблизиться к ограждению, фантазия третьих породила историю о великане-людоеде, поедающем всякого, кто посмеет нарушить его покой. Говорили, что земля усеяна там костями, и на вратах висят побелевшие от времени черепа, смотрящие на мир пустыми глазницами.       За месяц пребывания в Фиренции Кейлон успел услышать немало страшных историй, но ни одна из них не казалась ему правдивой. Он только посмеивался над доверчивым народом, чьи глаза от страха становились, что те блюдца, а разум подбрасывал всё новые подробности, добавляющие истории больше красочности и нереалистичности. Быть может, окажись он доверчивым и неискушённым юношей, чужие слова поразили бы его до глубины души и заставили обходить подобные места десятой дорогой. Многие жители Фиренции, сталкиваясь с ним, не уставали повторять, что столь молодым созданиям присуще безрассудство, но лучше бы поостеречься, поберечь свою жизнь и не подходить близко к заколдованному кустарнику.       Чем чаще звучали предостережения, тем сильнее становилось желание отправиться туда и увидеть всё своими глазами.       Что до молодости...       Внешность Кейлона была обманчива.       Скажи он своим собеседникам, что прожил на свете около четырёх столетий, ему бы не поверили. А ведь это была правда! Перед глазами его пролетало одно десятилетие за другим, менялись города, в которые он наведывался, страны, континенты, миры... И время, проведённое в пути, тянулось невообразимо, словно прочная паутина, сплетенная зачарованным пауком. Сколь не рви, а разорвать не сумеешь. На эту паутину была похожа и жизнь Кейлона, ставшего заложником своего прошлого.       Когда-то, давным-давно, в те годы, когда он был совсем юным вампиром, судьба подарила ему встречу с человеком, перевернувшим всю его жизнь.       Человеческое создание было хрупким и нежным, будто цветок, а кожа его оказалась испещрена десятками веточек, усеянных шипами. Человек оказался одним из тех, кого было принято называть дитя шипов и роз. Впервые Кейлон увидел этот странный узор на коже возлюбленного, когда тот вышел из озера — одежда, обычно скрывавшая рисунок, лежала на берегу, и юноша был полностью обнажён.       Тогда-то и услышал Кейлон впервые о странных детях, чьи тела покрыты чёрными узорами, чья кожа усеяна свежими кровоточащими царапинами и застарелыми шрамами, чья жизнь коротка, а судьба незавидна. Редкие дети-цветы доживали до совершеннолетия, чаще они сгорали задолго до его наступления.       Переполняемый чувствами, Кейлон обещал возлюбленному, что не допустит его смерти.       Избежать незавидной участи Лайнел мог лишь одним способом. Достаточно было ответить согласием на предложение и разрешить превратить себя в вампира. В запасе у них было ещё несколько дней, и это время Лайнел хотел провести с семьёй, чтобы проститься с ними перед исчезновением. И хотя просил Кейлон поторопиться, мольбы его не были услышаны. Лайнел умер прежде, чем клыки коснулись его горла. Всё, что осталось от Лайнела — несколько горстей розовых лепестков, лежащих на окровавленном ложе.       Но столь велика оказалась сила слов, что после смерти Лайнела, Кейлон был обречён провести немало лет в странствиях, стараясь отыскать возлюбленного, обещавшего переродиться однажды и соединить его судьбу со своей.       Сотни и тысячи дорог пришлось исходить Кейлону, пересечь границы сотен и тысяч миров, в попытках отыскать Лайнела, но тщетны были его старания, а надежды угасали одна за другой.       По ночам, закрывая глаза, он видел, как поднимаются в воздух сорванные лепестки и вместе с каплями крови опускаются на землю, расцвечивая первый снег, закрывший ворох ярких листьев.       Лишь недавно, каких-то три года назад, он снова почувствовал тонкий аромат роз, сплетающийся с привычным запахом крови. Снова увидел юношу, чьё тело было покрыто тёмными узорами. В чьих глазах плескалась боль.       Кейлон потянулся к нему, сразу же.       Это был он.       Он! Без сомнения.       Лайнел, возродившийся в новом теле, Кейлона не узнал, а потому, почувствовав на себе его пристальный взгляд, испугался, обнял себя руками и забился в угол. Но чем чаще они встречались, тем больше доверия появлялось в душе Теодора, младшего принца Астерии.       Всё ешё находившиеся в разных мирах, пересекаться они могли лишь во сне. И Кейлон полюбил ночь, хотя до того ненавидел её сильнее всего, ведь именно с наступлением темноты накрывало его воспоминаниями, раздирающими сердце на клочки.       Три года после встречи с Тео прожил он надеждой, а месяц назад встречи их прекратились, и снова вернулась знакомая пустота.       Тео говорил, что жить ему до наступления семнадцатого дня рождения.       Сегодня был последний день его жизни.       Сегодня должна была прийти за ним смерть.       Сегодня утром Кейлон, отринув сомнения, отправился в заколдованный лес. Северный ветер снова звал его за собой, говоря, что новый мир ждёт, и нет больше смысла задерживаться в Фиренции. Кейлон не думал, что эта дорога приведёт его прямиком во дворец правителей Астерии. Он не был уверен, что попадёт именно в эту страну, и не перебросит его портал, отгороженный зарослями кустарника, в очередной незнакомый мир, коих повидал немало. Но решил, что стоит рискнуть, и от затеи своей не отказался.       Кейлон подул на озябшие ладони, безуспешно пытаясь согреть их дыханием.       Закутался в плащ с воротником из меха горностая, набросил капюшон на голову и уверенно шагнул вперёд.       Тот час же расступились деревья и кустарники, чтобы дать Кейлону дороги. И моментально сомкнулись у него за спиной, словно и не размыкали своих объятий вовсе. А Кейлон шёл вперёд по тёмной аллее, и чем дальше продвигался, тем холоднее становилось.       На ресницах его образовались тонкие иглы инея, изо рта то и дело вырывались облачка пара, и тени танцевали по обе стороны, шепча, что тщетны его попытки. Никогда не найти ему принца. До скончания веков бродить ему по дорогам между мирами, хвататься за иллюзорные надежды, а после — прощаться с ними и начинать всё заново. Но Кейлин не поворачивал обратно, продолжая уверенно двигаться вперёд. И потянулись к нему колючие ветви, мешая. Но чем сильнее старались они задержать его, тем сильнее рвался он к противоположному концу коридора, в котором таилась неизвестность. Ничто не пугало его и не могло остановить.       Внезапно закончилась аллея, и яркий белый свет на мгновение ослепил Кейлона. Так, что пришлось зажмуриться, а когда открыл он глаза, то увидел он снег, утоптанный копытами лошадей, и юношу, лежавшего на берегу озера в окружении розовых лепестков. Лицо его было болезненно-бледным, тёмные пряди припорошили белые хлопь, и контраст этот смотрелся дико, пугающе. На ладонях его, на шее и даже на щеке были колючие стебли, края кожи расходились под напором колючек, и капли крови падали на снег, превращаясь в тёмно-красные розы. Много-много красных роз.       Юноша был без сознания.       Опустившись на колени, Кейлон потянулся к его шее, голыми руками хватаясь за плети, так и норовившие в прошлые разы расцарапать его, вырывая их и отшвыривая. В этот раз они не царапали, а жгли огнём, оставляя на ладонях волдыри, и пахло в воздухе палёным мясом, и дикая боль прошивала руки. С шипением плавилась кожа, и слёзы выступали в уголках глаз, но он не останавливался.       Когда с ростками было покончено, провёл ладонью по коже. Под пальцами его, совсем слабо бился пульс. И Кейлон, склонившись, прижался губами к шее, приноравливаясь, прокалывая её клыками и запуская в кровь яд. Зная, что потеряет сегодня. Но вместе с тем, обретёт в разы больше. Решив избавить дитя цветов от страданий и позволив ему переродиться в вампира, Кейлон отдавал своё бессмертие, но обретал любовь. Мысль о сотне лет, прожитых в любви, была ему куда милее мысли о бесконечных скитаниях по мирам в одиночестве.       Прокусив собственное запястье, поднёс он руку к губам Тео, и несколько вишнёвых капель упали на бледные губы, растекаясь по ним, раскрашивая.       Стоило сделать это, и чёрные плети, разрывающее тело Тео на части, начали стремительно исчезать. Появился румянец на щеках. Дрогнули веки и медленно приподнялись ресницы. Тёмно-синие глаза были полны печали и тревоги, но чем дольше смотрели Тео и Кейлон друг на друга, тем больше узнавания мелькало в них.       И, кажется, вспоминал Тео не только свою жизнь при дворе Астерии, но и всё то, что было прежде, три столетия тому назад.       Слабая, неуверенная улыбка промелькнула на его губах. Протянул он руку, касаясь края капюшона, а после коснулся щеки Кейлона.       — Прости за то, что снова едва не опоздал, — произнёс Кейлон, перехватывая ладонь Тео и целуя её.       — Ты обещал спасти меня, и ты пришёл за мной, — ответил Тео. — О большем я и мечтать не смел.       — Захочешь ли ты уйти со мной?       — Куда угодно, — отозвался принц и, вцепившись в капюшон мёртвой хваткой, потянул Кейлона к себе. — Я так давно тебя ждал, Кей. Почти забыл твоё лицо. Почти забыл тебя...       Кейлон помог ему подняться, обнял крепко-крепко, зная, что теперь-то точно никуда не отпустит.       Белая вспышка света поглотила их, в тот же миг перенося обоих в фамильное поместье Кейлона, расположенное за три девять миров от Астерии. Где жили они после долго и счастливо, в любви и согласии. И умерли в один день.       Говорят, на том месте, где некогда лежал, истекая кровью, умирающий принц, вырос розовый куст, и цветы его были невиданной красоты.       До сих пор приходят туда жители Астерии, чтобы посмотреть на чудо чудное, диво дивное.       Говорят, кому-то везёт его увидеть. Но тех, перед кем чаща расступается, настолько мало, что правда это или нет, знают единицы.