Заново

Проклятье юга Америки – раскалённые в летний полдень бензоколонки. Куромаку вздыхает и стирает с шеи пот вперемешку с пылью. Жидкой тени от строений едва хватает, чтобы накрыть его рваным и потрёпанным шёлковым платком. Бензин заполняет бак ужасно медленно, а Пика, отправившегося оплатить его, всё нет и нет. Солнце с неба жарит, как обезумевшее. Приходится расстегнуть рубашку на пару пуговиц больше, чем обычно, едва удерживаясь от того, чтобы снять её совсем. Хочется опереться о машину, но и её корпус накалён до предела и наверняка оставит на коже ожог. Куромаку терпит и сдавленно ворчит себе под нос. Ни одного свежего дуновения. Отчаявшись, легонько поддаёт медленно ржавеющей колонке носком туфли: - Ну же, чёртова конструкция! Струйка бензина уплотняется, но лишь на несколько мгновений. Приходится смириться. Бывший комиссар полиции не способен теперь справиться даже с бензоколонкой. Ржавые чешуйки остаются на дорогой и прочной, но неизбежно начинающей изнашиваться коже. Появляющийся откуда-то из-за спины Пик довольно усмехается, заставляя вздрогнуть от неожиданности – из-за шума крови в ушах совершенно не слышно шагов. - Издалека вы довольно мило смотритесь вместе. - Адское сооружение, - ворчит Куромаку, смахивая со лба бисеринки пота. - Я принёс тебе мороженое. Ешь, я пока подержу за тебя, - в руках у него оказывается прохладный вафельный рожок с белым шариком, слегка объеденным с нескольких сторон. Не сказать, чтобы Куромаку был сладкоежкой, однако желание почувствовать прохладу заставляет его истово наброситься на лакомство. Пик наблюдает пристально и, кажется, пытается сдержать улыбку. - У тебя кончик носа испачкался. - Плевать, - липкая белая струйка скользит куда-то за шиворот. Зубы ломит от холода. Куромаку находит, что давненько не чувствовал себя таким довольным. Доедая и неловко сжимая испачканные ладони, нервно переплетая пальцы в старой привычке, он замечает: - Спасибо. Это не кофе, конечно, но тоже сойдёт. - Кофе? В такую жару? Ну ты и странный, Маку, - всё ещё не выпуская шланг, Пик тянется вперёд и стирает с его носа сладкие капли. Грубые пальцы пахнут бензином. Горячие, как уголья. Несколько смущённый этой всё ещё непривычной интимностью в жестах, Куромаку не может удержаться от ворчания: - Ну, знаешь, если спишь не больше двух часов за раз и постоянно находишься за рулём… - замечая, как вытянулось лицо Пика, неловко отмахивается, чувствуя на языке горький налёт досады и нечто похожее на вину. – Ладно, забудь. Я знал, на что шёл. И понимаю, что по-другому не получится. Пик продолжает пристально смотреть, даже когда Куромаку отворачивается, испытывая неловкость за то, что высказал пусть и не едкую, но критику, умолчав о главном: это всё тяжело, но это не может не нравиться. Смотреть на звёзды по ночам, долго разговаривать, непрестанно чувствовать прилив адреналина и сил. Будто вторая молодость. Такая… правильная, когда бок о бок, а не по разные стороны баррикад. - Забудь, - повторяет Куромаку, не желая оставлять эту натянутость, но и не представляя, что можно произнести. – Кофе выпьем ночью, да? Но Пик не забудет. Хоть тоже не особо знает, что сказать. Уже после, когда они заканчивают с заправкой и садятся в машину, прогретую солнцем до температуры адского котла, Пик неловко пытается продолжить беседу на эту тему. Сейчас его очередь вести, и взгляд его, направленный на дорогу, полон сосредоточенности. Идеальное прикрытие для любого серьёзного разговора. Только один недочёт - Куромаку украдкой любуется горбоносым профилем и даже не сразу улавливает суть вопроса. - Нелегко всё это, да? - А? - Ну, гонки по всей Америке. Мы уже больше месяца в пути, и с тех пор не особо часто останавливались. Даже спим почти всегда в машине. Чувствуя, как беседа кренится куда-то не туда и превращается в монолог, Куромаку стремится вмешаться и не слишком вежливо перебивает: - Но это вынужденная мера. Вару мог выслать своих ищеек по нашим следам. Нам необходимо сделать несколько петель. Да и путешествия, пусть и столь стремительные, – не самое плохое времяпровождение. Пик косится на него, и в изучающем этом взгляде сквозит что-то неразборчивое, такое… неуверенное? Когда он заговаривает, уголки его губ едва заметно поднимаются вверх. - Мне это не слишком привычно, тебе, я знаю, тоже. Но, мне кажется, мы неплохо оторвались от погони, если она и была, и замели следы. Заслужили несколько спокойных дней в каком-нибудь маленьком городишке на побережье. Как думаешь? Он не может видеть лица Куромаку, по крайней мере, не смотрит прямо – можно на несколько мгновений отбросить сросшуюся с лицом усталую строгость и позволить себе подобие улыбки. Маленькая слабость, ненадолго. - Я только за. Пик ещё некоторое время молчит. Хмурится, глядя на дорогу. Возможно, ему не нравится отражающаяся в зеркале заднего вида грозовая туча. Или его беспокоит что-то ещё. Куромаку может почувствовать эту тревогу почти физически, но молчит – даёт время разобраться в своих сомнениях самостоятельно. Его терпение вознаграждается сполна – в очередной раз выкручивая руль, Пик неспешно и мрачно начинает: - Послушай, если ты жалеешь, что во всё это ввязался, я всегда могу высадить тебя, где пожелаешь. Я не убью тебя, если ты откажешься продолжать всё это. Я… - Ты и так меня не убьёшь, - самодовольно хмыкает Куромаку. Когда он мотает головой, ещё раз отрицая, отросшие седые волосы, собранные для удобства в жиденький хвостик, качаются. - Я ничуть не хуже тебя владею оружием и умею нападать внезапно. И, знаешь, если бы я хотел остановиться, я бы уже давно ушёл. Мы вроде собирались быть напарниками, разве нет? Тебе не хватило месяца, чтобы перестать сомневаться? Пик молчит. Складочка между его бровей разглаживается. Он снова задумывается, но ненадолго - после очередного поворота он неожиданно отпускает руль и, схватив голову Куромаку обеими руками, развернув её к себе, целует, глубоко и жадно. Им обоим требуется немного времени, чтобы вспомнить, как это делается. Несколько оглушённый внезапностью Куромаку растерянно зарывается пальцами в уже не такие густые, как прежде, чёрные волосы. Подсознательно он тянется ближе, хочет почувствовать больше. Странно, но целый месяц им было вовсе и не до этого. Попытки притереться и вечное подсознательное ожидание удара в спину. Непростой набор. За окнами ветер гонит пыль и облака. Царство засухи; кажется, здесь несколько недель не было дождя. Теперь его сможет сюда принести только буря. Машина продолжает медленно ехать прямо. Пик отрывается, только когда её перекашивает в сторону обочины и умелым движением выравнивает направление. Пальцы до побеления вцепляются в дорогую кожу. Куромаку вжимается в своё кресло, всё ещё одурманенный, застывший в ступоре. Повисает гнетущее, смущённое молчание. Кажется, даже их первый поцелуй не был таким неловким. Может быть, они уже просто не помнят. Солнечный луч едва заметно дробится, проходя сквозь лобовое стекло. По нервно барабанящим по рулю пальцам Пика видно, как ему хочется закурить. - Не стоило? – он скашивает взгляд – дорога впереди всё равно пустынна. В воздухе кружатся мелкие пылинки и пахнет грозой. Куромаку поправляет съехавшие на кончик носа очки и твёрдо отвечает: - Стоило. И, чуть позже, насмешливо: - Никогда ещё не видел тебя таким неуверенным. - Это сложнее всего, чем я занимался раньше, - просто отвечает Пик. Он абсолютно серьёзен, и от этого ещё страннее всё вокруг. – Легче наставить на кого-то оружие, чем понять, что творится в чужой голове и как сделать так, чтобы ты там выглядел... мило. - Для нас это примерно одно и то же, - Куромаку усмехается. Его ладонь неуверенно ложится поверх ладони Пика на руль. Становится тепло. Совсем по-другому, чем жарит солнце. В воздухе пасмурно. Скоро дождь. Тучи кладут на предметы странные тени. – И я не нуждаюсь в том, чтобы ты выглядел мило. До гостиницы они доезжают в молчании. - Жди здесь, - коротко бросает Пик, скрываясь в небольшом, похожем на камень, брошенный у дороги, здании. Куромаку выходит из машины и опирается на теперь уже приятно-тёплый корпус машины. Так виднее, как закат трепещет и бьётся, сочится красным где-то там, за облаками. В подставленные ладони падают первые капли дождя. Где-то неподалёку разбиваются о берег пленённые заливом волны – их солёный запах доносит ветер, и Куромаку заранее представляет, как приятно будет завтра утром прогуляться на пристань и покормить вечно голодных, суетливо орущих чаек. Ещё не успевает стемнеть, когда Пик выходит из здания, выхватывает чемоданы из машины, манит за собой, в помещение. Куромаку перехватывает у него часть вещей и сразу замечает, что что-то не так. Большие ладони Пика нервно похлопывают по кожаным бокам сумок, теребят слегка потрескавшиеся ручки. Какая ужасная привычка для мафиози – столь явно выдавать своё волнение. Вероятно, когда в этом было больше необходимости, Пик строго контролировал себя, ни единым движением не выдавая истинных чувств. - Ты что-то хочешь сказать мне? - Чёртов проницательный коп, - по привычке бывшего босса мафии косится краем глаза, не выдавая истинных намерений. И усмехается самыми уголками губ: - Все номера были забиты. У них не нашлось других, и я взял нам тот, который с двуспальной кроватью. Куромаку ничего не говорит. Закусывает сухие губы, чтобы не улыбнуться. Они проходят мимо стойки, где в полумраке тусклая лампа едва освещает крючки с десятками висящих на них ключей, и поднимаются на второй этаж. Консьерж понимающе и неодобрительно скалится им вслед, лениво развалившись на сидении. Наверняка он не раз видел подобное. Если представить, сколько секретов он хранит, бросает в дрожь. Куда уж там комиссару полиции или боссу мафии. Тем более бывшим. Хотя, пожалуй, это выходит за рамки простых профессий - стиль жизни, от которого невозможно избавиться. Иначе что бы они тут забыли? Пик бросает чемоданы под кровать, лениво потягивается и заявляет с кривой усмешкой: - Я на перекур. Можешь ложиться и меня не ждать. - Настолько долгий перекур? Там начинается ливень, - Куромаку хрустит костяшками пальцев, отворачивается, скрывая недовольство. Он чувствует что-то не то. В затхлом воздухе повисает сгущённое электричество. – Не задерживайся. - Ты мне не жёнушка, - в полумраке отблёскивает волчья Пикова улыбка, почти оскал. - Тогда почему ты взял номер с двуспальной кроватью? – метко отвечает Куромаку и, лихорадочно копаясь в одежде, ревностно проявляя незаинтересованность, ворчливо бросает: - Я буду ждать. Он успевает помыться, отдать в прачечную накопившуюся грязную одежду и прочитать около пятидесяти страниц книги, прежде чем дверь тихонько отворяется и Пик появляется на пороге. Он мокрый до нитки и выглядит явно недовольным. Скрещивает руки на груди, как попало бросает обувь у порога. За окнами гром, ветер, бушуя, хлопает неосторожно оставленной открытой дверью где-то. - Я думал, что ты спишь. - Ты надеялся на это, да, - Куромаку рассеянно переворачивает страницу. Такой тусклый чадящий свет, он отвык. Но бессонные ночи над отчётами вспоминаются легко и быстро. – Но я пообещал дождаться тебя. А ты мок под дождём, только чтобы не засыпать со мной рядом. Чего ты боишься, великий мафиози? Того, что у меня пистолет в нижнем белье и я убью тебя ночью? - Не смей надо мной насмехаться, - Пик хмурится, его кулаки сжимаются, редкие капли срываются с одежды и громоподобно стучат по полу. – Если ты думаешь, что твоё присутствие здесь даёт тебе право… - Угрожаешь? – скучающе перебивает Куромаку. Он нарочно старается вывести собеседника из себя. Беспроигрышная тактика. Чувство напряжённости и волнения передаётся по воздуху, как электричество. Этой ночью что-то обязательно случится. Даже грозе нелегко разразиться после стольких лет засухи. – Хотя бы надень сухое для начала, человек-дождь. Пик молчит, злится, грохочет внутри себя, как чёрная туча, но слушается. Его пальцы пахнут табаком, когда он с чуть большей агрессией, чем стоило бы, взбивает подушку и неловко плюхается на белые, чистые до скрипа простыни, накрывается одеялом чуть ли не с головой. За окном гремит гром и дождины бьют по асфальту, по черепице, по листьям. Мокрые запахи наполняют комнату свежестью и тревогой. Куромаку смотрит на расстояние между ним и явно пытающимся поскорее заснуть Пиком и качает головой. Это будто в древних легендах, где самурай втыкал между собой и невинной девушкой меч, чтобы никто не подумал ничего дурного. Можно сколько угодно бегать вместе, бок о бок, перекидываться короткими фразами между делом – ведь это же так похоже на то, чем они занимались столько лет. Разве что действовать слаженно несколько в новинку. Совсем другое – остановиться и пытаться построить что-то на пепелище, где давно не растёт даже трава. Заново научится быть рядом и просыпаться в одной кровати. Это – куда сложнее. Возможно, они ещё не готовы. Возможно, не надо спешить. Нужно время – и его в запасе предостаточно. Куромаку неловко признавать, но после всего, что сегодня случилось, он, пожалуй, рассчитывал на что-то большее. Никогда не был настолько готов к этому, как теперь. Однако эти отношения – не спринт и даже не марафон, а чёртово ориентирование на местности. Нет смысла бросаться в омут с головой и тратить все силы сразу. Лучше попытаться не заблудиться в тёмном лесу. Куромаку закрывает книгу, загибая уголок на нужной странице, тянется выключить свет. Укладывается обратно, тщательно сохраняя оставленное Пиком расстояние между ними. Зрение медленно адаптируется ко мраку. Но надо лишь лечь на спину и подождать, пока из тьмы выплывет, будто нос корабля, белый потолок с едва заметной сеточкой мелких трещин в дальнем углу. Такие же морщинки у Куромаку в уголках рта, пока ещё нечёткие и несмелые, но уже не собирающиеся исчезать. Как быстро проносится скоростной поезд жизни, едва задерживаясь на мелких остановках… Куромаку проклинает себя за слабость, но неловко тянется рукой под спутанный ком простынь, силясь нащупать чужую ладонь и сжать её – в такие моменты страшно не хочется оставаться наедине с мыслями. - Спокойной ночи..? - Нет. Быстрее, чем Куромаку успевает сообразить, потолок над ним закрывает чёрная тень. Пик падает на него сверху, как орёл на добычу, целует, как ранит, быстро, горячо, лихорадочно, касается губами скул, век, кончика носа. - Я пытался сдержаться, - бормочет протяжно, обрывчато, почти жалобно, - я честно пытался, но ты чёртов упрямец… Больше десяти лет по чужим кроватям… Это всё так странно, ведь я никогда не хотел ничего другого, Маку. Ты заставил меня уйти. Но теперь тебе некуда бежать. Тяжёлое дыхание мешается в воздухе с шорохом простыней и одежды. - Я не хочу бежать, - глухо, настойчиво повторяет Куромаку. – Я хочу начать всё заново, я поэтому и ушёл с тобой. Может быть, я уже не в лучшей форме, поседел, приобрёл морщины, но я… - Может быть, ты лучше помолчишь? - Пик покусывает его губы, гладит его напряжённые плечи. – Ты нужен мне именно таким. Мы все не молодеем. У меня никого не было уже лет пять. - У меня вообще никого не было после тебя, - с тяжёлой усмешкой признаётся Куромаку, облизываясь, будто сытый кот. – Только куртизанки в те редкие ночи, когда пустая половина кровати меня слишком уж тяготила. - Куртизанки, - сытое рычание Пика приобретает лёгкий металлический привкус, угрожающий характер. – На нашей кровати. Этой ночью тебя постигнет кара ещё и за это. Грубые пальцы барабанят по бледным бокам, заставляя Куромаку подавиться смешком. Удивительно, как они смогли прожить столько лет, не утратив всё это. Как это волнительно, будто в первый раз, - касаться его, слышать сдержанные стоны, чувствовать ответные прикосновения. Умудрились не разучиться начинать всё заново – глупые люди. Но это полезный навык. Но с каждым разом это всё легче. Но они помнят друг о друге больше, чем можно было предположить. Гроза за окном потихоньку успокаивается, уходит за горизонт. Лужи высохнут уже к обеду, но всё, тем не менее, будет по-новому, и на клумбе чуть ярче расцветут цветы. Пик и Куромаку пропустят всё самое интересное – они будут крепко спать, обнимая друг друга, и, во сколько бы они ни проснулись, это утро будет лучшим – впервые за долгое, долгое время настоящим и правильным. Даже если чуть позже им придётся вести перестрелку с ребятами Вару и снова бежать. Может быть, отчасти именно поэтому.