безответно

Первый раз лепестки из него полезли на том самом матче с АобаДжосай. Прямо посреди розыгрыша. Он тогда за мяч параллельно с Ойкавой ухватился. А острые стебли уже горло драли, чуть ли не в нёбо упирались, не давая дышать. Очко они тогда отдали соперникам. Хината светил подобно солнцу. И Кагеяма, наивно поддаваясь эмоциям, подставлял руки и лицо, грелся и радовался, что ему, тёмному и порочному, вообще можно такое вытворять. Привыкал, привыкал, постепенно поднимал глаза и засматривался. Книжек он не читал, предпочитая грубую практику. А потому смотрел и смотрел, и плевать он хотел на инстинкты. И в итоге ему выжгло глаза. А он всё смотрел и смотрел, хотя смотреть уже было и нечем. У Ойкавы глаз на слабости набит, и потому больную зависимость Кагеямы от маленького прыгучего солнца он заметил сразу. Да тут только слепой бы не заметил. Хината, наверно, и правда был слеп. Матч они тогда проиграли. А цветы всё лезли и лезли, пока Кагеяма их по корень не вырвал. Ему тогда казалось, будто лёгкие он тащил вместе с чёртовыми цветками. Выбросил. Но дышать легче не стало. Цветки тянулись к солнцу. Кагеяма тоже. Только последний, к сожалению, умирал. Цветочки-то по-новой росли. А Тобио всё выдирал и выдирал, пока вместе со стебельками не вытащил, наверное, своё сердце. Видимо, задело. Сердце он вставил обратно. А солнце всё жгло и жгло. У Тобио от прошлого «себя» остались только окровавленные цветы и кости, да и последние, кажется, должны были скоро превратиться в угольки, а он всё смотрел и смотрел на это проклятое солнце. Ему только ленивый не говорил — хватит, остановись, посмотри на себя. А он смотрел только на него. На Хинату. А Хината на Кагеяму ни одного взгляда не бросил. Только на мяч. Только на ту сторону площадки, поверх блока противника. И когда наконец Шоё спросил: «Что-то не так?», Кагеяме бы признаться, рассказать всё, а у него язык отсох. Видимо, он просто не захотел портить солнце своими чувствами. А ведь и правда, испортил бы. В сердечной мышце кольнуло — заметил? Может, взаимно? Да только Шоё почти носом ткнули — да кто ткнул? Сугавара! — в это. Сам он ничего не замечал. Тобио уже вроде бы привык каждый день задыхаться, привык блевать кровью с вкраплениями лепестков, просыпаться ночью от растущих внутри цветков и просто к боли. Только грудную клетку разрывает, цветы уже ребра обвивают, вверх не поднимаются. А ему плевать. Пока он может ощущать жар солнца, его всё устраивает. И плевать, что изнутри его разрывает не только от любви и треклятой зависимости, но — в прямом смысле разрывает — от болезни, от боли, от цветов, что сияют из его глотки так же ярко, как сияет его солнце. Солнце, которое выжгло ему глаза. Солнце, которое он так безнадежно и отчаянно — хотя уже даже и без надежды на взаимность — любит. Его чуть ли не за руку отводят в больницу. Не сильно он и сопротивляется. Видимо, надоело. Солнце глаза больше не жжёт. Больше вообще ничего не жжёт. Привычного чувства заполненности — что цветами, что чувствами — больше нет. Нет вообще ничего. Кагеяме больше не нужно его солнце.