Туманный день

Это был день, когда Габриэль Агрест больше не смог выносить одиночество. С самого утра Париж тонул в тумане, как в мутной вязкой жидкости. Холодные капли дождя висели в воздухе и будто бы ощутимой тяжестью ложились на плечи. Пелена поглотила солнце. День был мрачным и серым настолько, что это состояние просачивалось в дом, наводняло комнаты, обнимало мебель своими цепкими лапами. И за окном не было видно ни людей, ни других зданий. Все казалось черно-белым. Утром Габриэль проснулся, и невыразимая тоска попала в его легкие вместе с сырым воздухом. Это состояние больше напоминало болезнь. Странную простуду, когда нет температуры, лишь одна слабость, которая словно разрывала изнутри. И покидать теплую постель не хотелось, но Габриэль заставил себя подняться. В пустом доме каждое его движение отзывалось эхом, походившим на глухой стон. Он пил горький кофе и смотрел в окно, но не видел даже каменного забора. А хандра просачивалась сквозь тонкие стекла, смешивалась с черной жижей, вила гнезда в спутанных волосах. Габриэль все не мог привыкнуть к пугающей тишине. Больше всего он боялся, что однажды из дома пропадут все звуки, и он останется один, окончательно потеряв семью. Так и вышло. Адриан сбежал из дома вместе со своей девушкой, как только ему исполнилось восемнадцать. Габриэль понятия не имел, где он сейчас, хотя месяц назад сын соизволил прислать открытку из Бразилии. Натали не так давно вышла замуж и взяла декретный отпуск. Отпуск, который не закончится еще очень долго. У Гориллы тоже появилась семья, и полгода назад они переехали в Ниццу. Таким образом, Габриэль остался совершенно один. Летом было проще. Теплые дни притупляли едкое чувство одиночества, позволяя вздохнуть свободней. Осенью стало чуть сложнее, но ярко-желтые листья вдохновили его на создание новой коллекции, и он с головой погрузился в работу, как в единственную возможность забыть. Однако теперь шел конец ноября, и деревья обнажились вместе с чувствами. Разом нахлынуло все. Пустой дом увеличился и сжался одновременно. Так, что нечем было дышать, но воздуха было слишком много. Горький кофе вызывал внутри гадкую неприязнь, которая, впрочем, заглушала безмолвное отчаяние. Габриэль пытался не думать о том, какой отвратительной стала его жизнь в последний год. Виноват был только он один. Он расплачивался за эгоизм и неумение поддержать, за чрезмерный контроль и попытку защитить Адриана от враждебного мира. Страх не был оправданием. Да и ничего уже не исправить. Кофе не помог, и в доме стало совсем невыносимо. День, кажется, клонился к вечеру, когда Габриэль надел серое пальто и вышел на улицу. Он не видел дальше нескольких метров. Но это значило лишь, что и его никто не видел. Он мог спокойно пройтись без просьб дать автограф и сфотографироваться, немного развеяться и подумать. Сперва ему чудилось, что на улице легче дышится. Однако только чудилось. Тоска никуда не пропала. Она следовала за ним по пятам, пряталась за каждым столбом, за каждым новым поворотом. Габриэль давно оставил попытки уйти от нее. Ноги сами несли его вперед, пока мысли шли ко дну вместе с привязанным к ним камнем. А он толком не понимал, куда направляется, хотя пытался разглядеть указатели. Но и цели-то никакой не было. Верхушка Эйфелевой башни торчала шпилем на горизонте, однако ее вид потерял всякое очарование. Габриэль давно утонул в тумане собственной жизни, даже любимая работа лишилась всякой привлекательности. Он не видел смысла. Его солнце рухнуло вниз, едва показавшись на горизонте. А впереди — еще множество лет, он ведь не так уж и стар. Ему только тридцать семь, хотя иногда приходило чувство, что эти цифры пора менять местами. Габриэль не представлял, как жить дальше, если Адриан не вернется. Но жить нужно было, чтобы однажды это возвращение застать. Так прошло несколько часов. Стало совсем темно, сильно похолодало. Он поднял ворот пальто. И пожалел, что не надел шапку, когда начал моросить мелкий противный дождь. Габриэль огляделся в поисках какой-нибудь кафешки, где можно было бы посидеть. Он ушел достаточно далеко от дома. Руки в карманах замерзли, хотелось выпить чего-нибудь теплого, и перспектива быть узнанным перестала так сильно пугать. Попасть бы в тепло. Он медленно двигался вдоль по улице, когда его взгляд привлек яркий желтый свет из окон. Тогда Габриэль впервые понял, где находится. Перед ним расположилась пекарня Дюпэн-Чэн. Он помнил это место со слов Адриана, но сам не заходил ни разу. Теперь деваться было некуда… да и пахло оттуда просто невероятно. Так, что на этот запах хотелось идти и идти, пускай Габриэль не особо любил выпечку. Он сделал несколько быстрых шагов вперед. Колокольчик над дверью приветливо зазвонил. Глаза не сразу привыкли к свету после мрачных улиц. Очки тут же запотели, и Габриэль снял их, чтобы протереть краем пальто. — Добро пожаловать в пекарню Дюпэн-Чэн… — тем временем, произнес звонкий девичий голос. Вначале он звучал радостно, однако под конец сделался неуверенным и тихим. Кажется, его обладательница поняла, кто перед ней стоит. Габриэль вернул очки на место. Его взгляд сразу пал на девушку за прилавком. Длинные темные волосы, безукоризненно голубые глаза; выражение лица удивленное и озадаченное: она явно не ожидала. Он попытался вспомнить, как ее зовут, и с трудом вытащил из памяти имя. Маринетт. Если это она, а то девочка из его воспоминаний выглядела немного иначе. — Добрый вечер, мадемуазель, — поздоровался он. — Д-добрый, — запнулась она. Ну да. Заикается точно так же. Габриэль задумчиво оглядел полки с выпечкой, в которой он почти не разбирался. Всего было не так уж и много: видимо, он поздно пришел. Его окутало живительное тепло. Он только сейчас понял, как непрезентабельно выглядит: мокрые волосы, старое пальто, и кончики ушей, вероятно, красные от мороза. Не удивительно, что Маринетт наблюдала за ним, не умея скрыть любопытство… А большинство названий ни о чем ему не говорили, поэтому Габриэль решил спросить: — Что вы мне посоветуете? Все слова звучали непривычно. Он уже почти неделю ни с кем не разговаривал. — В-возьмите шоколадный фондан, — после секундной паузы ответила Маринетт. — Н-недавно из печки. — Успокойтесь, — попросил Габриэль, видя, как сильно она нервничает. — П-простите, — Маринетт опустила взгляд. — Просто это очень… неожиданно. Ну… увидеть вас здесь… в такую погоду. — Да, не лучшая погода для прогулки, — согласился он с усмешкой. Холодная капля упала с волос за шиворот, заставив его вздрогнуть. И Маринетт, кажется, это заметила. — Может, полотенце? — предложила она прежде, чем успела обдумать собственные слова. — Ничего не нужно, — отказался Габриэль: только этого не хватало. — Так что вы говорили про фондан? И она принялась немного сбивчиво рассказывать ему про ассортимент пекарни. Габриэль слушал молча, изредка вставляя вопросы и выражая согласие. Чем дольше история, тем лучше. Здесь было так тепло и пахло так вкусно, что совершенно не хотелось возвращаться на холодную улицу… Да и в Маринетт было что-то такое. Такое же теплое. Она смотрела с искренним восторгом, будто не верила в происходящее. Постоянно улыбалась весело и радостно. Смеялась, стоило ей запутаться в словах, и предательски краснела от смущения. А внутри Габриэля зарождалось нечто странное. Нечто, вдруг вытеснившее всю тоску. Жаль только, что в пекарне не продавали кофе. Мечта о чем-нибудь горячем до сих пор жила в голове. И он случайно озвучил эту мысль. — Кофе… — пробормотала Маринетт, задумавшись. — Я могу сварить кофе… если вы не торопитесь. Это предложение выбило Габриэля из колеи. Он несколько растерялся, пару раз моргнул. — Я не могу обременять вас, — наконец сказал он. — Все в порядке, — Маринетт покачала головой и улыбнулась. — Я как раз хотела закрывать пекарню. В такую погоду вряд ли кто-то еще заглянет… К тому же, надо уничтожить все, что осталось от сегодняшней выпечки. Одной мне не справиться. — Как же ваши родители? — напомнил он. — Они у бабушки, — ответила она с легким оттенком грусти. — Уже почти неделю как, но скоро вернутся. Я присматриваю за пекарней. Это мой первый самостоятельный опыт… — и она смущенно замолчала, будто показалась сама себе чересчур болтливой. Но продолжила: — Так что я буду рада, если вы составите мне компанию. По вечерам здесь ужасно скучно. Габриэль не знал, чем думал, когда соглашался. Маринетт вся засветилась от радости, услышав заветное «ну хорошо». И вскоре пальто осталось на вешалке в прихожей. Полотенце все-таки пришлось взять. Девушка распорядилась: мол, иначе он весь пол зальет (хотя воды было не так уж и много). Впрочем, Габриэль не был против. О нем давно никто так не заботился, но сейчас будто вернулась та самая атмосфера дома. В теплой кухне к запаху выпечки присоединился аромат молотого кофе. — А как ваши дела? — осторожно поинтересовалась Маринетт, стоя у плиты. Подумалось вдруг: она точно все знает. — Работа, — Габриэль пожал плечами. Ему не хотелось вдаваться в подробности. — Знаете… — произнесла она. — Мне правда жаль, что Адриан уехал… Мы пытались его отговорить, но он не слушал. Пожалуйста, простите… — Вам не за что извиняться, — Габриэль грустно усмехнулся. — В конце концов, это должно было когда-нибудь случиться. Просто я оказался не готов. Маринетт вдруг отчего-то показалась ему самым близким человеком на свете. Она удивительным образом располагала к себе, заставляла довериться полностью, без остатка. В ее глазах читалось понимание, сочувствие и странная, непонятная ему нежность. Они пили невероятно вкусный кофе с запахом корицы и доедали выпечку. Девушка отказалась брать деньги (которые, как выяснилось позже, остались дома в кармане другого пальто). Поэтому Габриэль просто наслаждался уютной маленькой кухней. Он чувствовал себя гораздо лучше. На пару часов все тревоги отступили, оставив долгожданное спокойствие. Тепло дома действовало на него исцеляющее: оно не пускало внутрь мрак с улиц. Или дело было вовсе не в температуре воздуха и витающих запахах. Габриэль чувствовал, что падает каждый раз, когда Маринетт улыбалась. Он испытывал полузабытое состояние тихой радости, и все вокруг казалось замечательным. Они говорили обо всякой ерунде, но смысла и не хотелось. Хотелось раствориться в этом чудесном мгновении, слушать вечно приятный мягкий голос, наблюдать за красивыми выразительными глазами. Это было неправильно и до одури странно. Но Габриэлю нравилось. Ведь каждый раз, когда Маринетт улыбалась, в туманном Париже солнце сияло повсюду.