Память не стереть

Память не стереть. Стереть можно все: крошки от завтрака со стола, зубную пасту и пену от бритья с зеркала, отпечатки пальцев с солнечных очков, капли естества с постели. Только вот память не стереть. Не стереть воспоминания о совместном завтраке, когда Антон, стоя в одних трусах на чужой кухне, неумело жарил яичницу. Неумело не потому, что он её никогда до этого утра не жарил, а потому, что впервые в жизни захотелось приготовить завтрак любимому человеку, находясь в его квартире, где все непонятно где лежит, где сковородка другая, чайник другой и даже к лопатке нужно привыкнуть. Поэтому когда заспанный Сережа открывает дверь на кухню, то его обоняние унюхивает запах чуть подгорелой яичницы, которая превратилась в сковородке в непонятную кашу. А Антон стоит в этом своём чёрном белье, что так маняще подчёркивает его бледную худобу, и широко улыбается, помахивая испачканной в масле лопаткой. Не стереть воспоминания о дурашливости в ванной, когда Антон, строя смешные рожицы Сереже в зеркале, брил трехдневную щетину. Ванная комната маленькая, раковина тоже размером не блещет, а работа не ждет, поэтому двум мужчинам приходилось, толкаясь бедрами, делить между собой это маленькое помещение. Сережа чистил зубы, Антон брился, и, по идее, это не должно было занять больше пяти минут, но растянулось на все пятнадцать, потому что громкий смех Матвиенко посекундно заполнял комнату, ибо Шастун феерически смешно брился, выгибая щеки в разные стороны и выписывая губами ненормальные формы. Сережа даже умудрился пошутить на счёт этих губ, мол, в другом бы месте такое губами вытворял, на что Антон, фыркнув, молча взял со щеки чуть - чуть пены и ткнул мужчине прямо в ухо, вызывая щекотку и нечленораздельный мат из-за зажатой между зубов зубной щётки. Не стереть воспоминания о совместном отдыхе, когда они, согласовав графики отпусков, плюнули на всех и улетели на Бали на три недели, в отдельное небольшое бунгало с собственным выходом к берегу Индийского океан. Антона тогда как будто прорвало: он не отпускал Серёжу ни на шаг от себя и все время пытался его касаться, даже несмотря на жаркую погоду. Прижимался губами к мокрым волосам во время купания в море, засыпал тёплым песком, закапывая и делая из него песочного человека, когда они отдыхали на пляже, крепко держал за руку во время походов на местный рынок за продуктами, трепетно обнимал, вжимая в себя, когда они вечером выходили на небольшую веранду и смотрели на красивейший закат, наслаждаясь тёплым океанским ветром. Антон неоднократно получал по рукам, а то и по заднице, когда, только переступив порог их временного райского жилья, бесцеремонно снимал руками солнечные очки, пачкая отпечатками пальцев стекло, и впивался в любимые губы, направляя мужчину подталкиваниями в спальню. Уже после, когда оргазменная нега чуть спадала, он каждый раз аргументировал это тем, что соскучился по карим глазам Серёжи, ибо солнце слепило нещадно, и до самого входа в бунгало очки невозможно было снять, и Матвиенко на это тихо усмехался, глядя в потолок и перебирая в руках вспотевшие пряди русых волос. Невозможно стереть из памяти полные жаркой страсти ночи, когда худые бедра сильно сжимали талию, а голова запрокидывалась наверх, открывая изумительный вид на выпирающий кадык. Рот раскрывался в немом стоне, из горла вырывались рваные хрипы, глаза закатывались от сумасшедшего наслаждения, растекающегося по телу, а руки хаотично трогали и щипали все, до чего дотягивались. И не было ничего лучше, чем измотанный, еле соображающий Антон, который слепо утыкался в ключицы носом и дышал запахом Матвиенко, который пах после таких моментов просто восхитительно. Стереть можно все, Сереж, ты это прекрасно знаешь. Только вот память не стереть.