Сука ты, Фуркад...

Ещё какое-то время назад их отношения складывались вполне даже неплохо. Симон был очень милым и очень нежным. И Антону это нравилось! В постели он был совсем не таким, как чёртов Фуркад, который с самого начала был грубым и ненасытным. Нет, Шемпп был прекрасен! Он всегда так осторожно к нему прикасался, никогда силой не брал своего, да чёрт возьми, он никогда его ни к чему не принуждал! И даже более того: всегда ждал инициативы со стороны самого Антона. И его это устраивало. Если не сказать, больше — ему это было необходимо. После таких странных и запутывающих все мысли отношений с Мартеном ему была необходима такая понятная и расслабляющая связь с Симоном. Немец всегда понимал его очень хорошо, и сам для Антона был открытой книгой и своего рода доброй сказкой. Но в эту сказку ворвалось «чудовище» и разметало всё по ему только одному понятному порядку. Антон тепло разговаривал с Симоном в тот момент, когда к ним чёрным вороном подлетел Фуркад и, убив одним лишь взглядом улыбку на лицах обоих спортсменов, утащил Антона в сторону. В сердце Антона каждый раз словно что-то выключалось, когда в его поле зрения попадал Мартен, и это безмерно раздражало. Словно он терял частичку себя, находясь с ним рядом, и не мог найти, пока не оставался один. При этом Антон чувствовал себя мазохистом. Вот спрашивается: с фига ли он, чувствуя эту пустоту, продолжает таскаться за чёртовым Фуркадом? Ведь даже наедине с собой он никогда не испытывал к французу такого. После каждой их встречи он уходил к себе как можно скорее, чтобы уткнувшись в подушку, вновь и вновь возвращаться в своих чувствах к нему и, вспоминая о том, как он его любит, плакать. Да, он любил Мартена, но почему-то всё это исчезало, стоило лишь увидеть его вновь. Он не раз и не два приходил от этого в ярость, пытаясь сломать всё, что попадалось под руку, но его останавливали тёплые слова товарищей по команде, которые всегда оказывались рядом. И вот сегодня после слов Мартена: «Ты будешь трахаться только со мной», в нём в очередной раз что-то сломалось. Ну вот какого хрена он так сказал? Почему он не сказал «любить»? Ну, или на крайний случай «заниматься любовью»? А это грёбаное «трахаться»?! Антону никогда не нравилось это слово. По его мнению, оно олицетворяло всю грязь плотских удовольствий и полную противоположность такого прекрасного понятия как «любовь». В сердце защемило и захотелось заорать, биться головой о стену и вообще разрушить весь мир, но получалось только тихо скулить от собственной беспомощности. А сегодня... Вот что это было? Антон же прекрасно видел как Мартен дёрнулся к нему, когда увидел его обнажённое тело, как яростно загорелись глаза от желания обладать им, но он этого не сделал, прогнал. Почему? Антон сидел на своей постели, прижав колени к груди, и с горечью крутил в руках телефон, раз за разом набирая давно заученный номер француза, и, уже нажимая на кнопку «Вызов», тут же скидывал его. Потому что знал, что стоит ему услышать такой нужный голос, как всё тут же пропадёт, растворится, заледенеет и рассыплется в прах. И он позвонил Шемппу. — Привет, Симон! Всё в силе? — Здравствуй, Антон! Да, я уже выхожу, — даже не видя друга, Антон мог сказать, что тот улыбается, и сам не смог сдержать улыбки, а после того как тот положил трубку, с горечью подумал: «Вот почему не может быть так же просто и с Мартеном?» Они встретились в баре уже через десять минут, и Симон заказал им обоим сок. Они сидели друг напротив друга и общались обо всём и ни о чём одновременно, и это было так легко, непринужденно, светло… На какую-то долю секунды, вдруг превратившуюся в вечность, Антон представил себе Мартена, сидящего сейчас напротив и так же светло улыбающегося ему, только ему. Он увидел ту самую любовь, которую тщетно пытался отыскать в таких желанных карих глазах. И ему стало совсем плохо. Изменение в его настроении не ускользнуло от участливого взгляда немца. — Антон, с тобой всё в порядке? — обеспокоенный голос никак не мог пробиться сквозь плотную пелену видения. Он очнулся лишь тогда, когда Симон дотронулся до его руки. — Антон, что-то случилось? Да, чёрт возьми, случилось, и обманывать себя, и тем более такого хорошего и светлого человека, как Симон, он не мог и не хотел. Какого вообще чёрта с ним творилось? — Прости, Симон… — Шипулин потёр лицо руками и устало посмотрел на друга, всегда понимающего и поддерживающего. — Я хотел бы остаться один… Прости. — За что ты извиняешься, Антон? — Шемпп заглянул в его серые глаза и, кажется, всё понял сам. Грустно улыбнувшись, он поднялся со своего места. — До свидания, Антон, — проговорил он тихо. — Прощай, Симон… — едва слышно прошептал Антон. Хотелось напиться. Да так, чтобы до поросячьего визга и состояния нестояния в целом. Но съедающее чувство вины перед немецким биатлетом и неполноценностью по отношению к собственным чувствам не давало этого сделать. Спасительное забытье никак не наступало, хотя выпито было уже более чем много. На него сочувственно косился бармен, но на все попытки расспросить или остановить, Антон не отвечал и просил налить ещё. Ещё! Он хотел ещё, как в его постели, накрытый горячим и голодным телом Мартена. Ещё! Стараясь насладиться каждым мгновением проведённым вместе. Ещё… Потому что знал, что как только это закончится, в его сердце снова поселится пустота. И уходя от такого любимого, такого родного, на вопрос «Может, останешься?», он ответит: «А зачем?», и поспешит уйти к терпящей всё подушке. Опьянение накатило внезапно, словно апофеоз всего вечера, и когда он понял, что если хочется выпить ещё, то пора завязывать, встал на ноги. Он лишь чудом успел схватиться за барную стойку обеими руками, чтобы постыдно не хлопнуться на пол. А бармен рванул к гостю, помогая сесть на стул. В заведении уже давно было пусто, и парень не нашёл ничего лучше, чем спросить: — Может я позвоню вашему другу, что бы он позаботился о вас? — Антон упрямо покачал головой. Нет, он не хотел, чтобы Симон видел его таким жалким, пусть лучше Димон зайдёт за ним и заберёт бедового друга. Вот только телефон он назвал совсем другой. И ни капли не удивился, увидев влетевшего в бар словно ураган Мартена. В груди уже привычно образовалась пустота, и Антон не смог сдержать усмешку. Он городил какую-то чепуху, про то что его убьют, если увидят в таком состоянии, про предстоящие Олимпийские игры. Кажется, он был даже весёлым, но вот только по мере приближения француза Антон всё сильнее чувствовал пустоту внутри. И стало так обидно. Обидно на самого себя, что он тряпка и не может сказать Мартену, как же сильно его любит, а только открыв рот, из него начинает сочиться яд. Уже больше года прошло, как они спят вместе, а он так и не смог объясниться. Словно некая стена становилась на его пути каждый раз, когда он видел Мартена, а в этот момент на сцену выходил другой Шипулин, равнодушный, беспощадный. Да лучше бы он и оставался, но нет… Равнодушный Антон уходил как только француз исчезал из поля зрения, оставляя влюблённого Антона страдать. Сколько раз Мартен звонил ему, но он, прижав телефон к груди, не отвечал, кусая истерзанные губы, боясь вновь ранить чувства Фуркада. Пока Антон, погрузившийся в себя и нехотя переставлявший ноги, плотно прижимался к Мартену и чувствовал его горячее дыхание на своей шее, они наконец дошли до номера, и, слава Богу, что никого не встретили по пути. Хотя вряд ли, кто-нибудь шатался бы в полвторого ночи по тусклым коридорам отеля. Зайдя в номер, француз аккуратно опустил российского биатлониста на постель, а сам сел в кресло напротив. Захотелось вдруг высказаться. Да, именно так: высказать ему всё, что накипело, а пока равнодушный Антон находился в пьяном угаре, влюблённый Шипулин, вдруг очень трезво посмотрел на собеседника. — Сука ты, Мартен, — сказал он вдруг первое, что пришло в голову. Даже не так: он до сих пор не мог сказать, что испытывает к нему, но это уже был прорыв. Он знал, что, продолжив разговор, он сможет. — И почему это? — зло спросил француз, а Антон поморщился. Не это надо было говорить, не так, не ему, но жгучая обида на собеседника от чего-то всплывала из самого сердца. — Не знаю, но чувствую, что сука и всё, — да, ему вдруг начало казаться, что в таком его состоянии виноват именно Фуркад. Антон начал говорить какую-то чушь. Он очень не хотел снова всё усложнять, но получалось совсем другое. Он снова ранил его и резал по-живому собственное сердце, но остановиться не мог. И когда француз вдруг встал и направился к двери, Антон испугался. Испугался, что снова останется один и поспешил остановить его. Тот колебался лишь мгновение, но не ушёл, остался. Господи, он остался, чтобы продолжить выслушивать его пьяные бредни! И Антон сказал кое-что... Нет, совсем не то, что хотел, но уже очень к этому близкое. И это было как откровение, как атомный взрыв, такой прекрасный, и такой уничтожающий! — Да ты хоть знаешь, Фуркад, как безумно ты мне нравился в самом начале?! — а про себя Антон добавил: «И как безумно я люблю тебя сейчас!»