golden

Юнги слышит, как в очередной раз объявляют не его имя, и горько усмехается. В принципе, он ничего не ждал и ни на что не надеялся, потому что Юнги реалист, потому что Юнги слышал свои песни, потому что Юнги слышал чужие песни, потому что Юнги знает, что он чёртов бездарный неудачник и он должен гордиться одним лишь своим присутствием на этой церемонии. Но Юнги сидит на обитом кожей тёмно-синем диване в чёрных джинсах с дырками на острых бледных коленях, в узком пиджаке и в какой-то белой то ли рубашке, то ли футболке и надеется. И у Юнги вспотели ладони, у Юнги дергается правая нога и Юнги отчаянно, отчаянно, отчаянно хочет выйти на сцену и сказать какую-нибудь поебень, разбавленную сотнями «спасибо», в микрофон. Юнги так и не выходит. Юнги сидит, старается игнорировать других артистов и, замечая направленный на себя объектив камеры, давит из себя приветливую улыбку (обычно, когда Юнги думает, что улыбается, всё оказывается наоборот, но блять, он хотя бы пытается). В любом случае он старается выглядеть спокойно, расслаблено, гордо и независимо. И Юнги надеется, что, по крайней мере, никто хотя бы не заметит того, как у него нещадно жжёт глаза и как он постоянно вытирает ладони о худые бёдра. И когда Юнги слышит ещё одну награду, на которую он номинирован (на самом деле их всего три, но, блять, он старался, он правда старался заслужить больше ), у Юнги перехватывает дыхание, глаза расширяются и он ощущает, как быстро бьётся сердце где-то в глотке. И Юнги думает, что вот, вот сейчас он точно победит, что сейчас произнесут его имя (и плевать, что с ошибками). И Юнги надеется, нога начинает трястись сильнее, Юнги кажется, что он сейчас задохнётся. И когда ведущий замирает на секунду, чтобы в итоге произнести чужое имя, Юнги уже готов победно встать с дивана. Юнги ощущает, как кривится его чёртово лицо, Юнги слышит вспышки фотокамер и радостный визг фанатов, адресованный не ему, и Юнги думает, что он проебался в очередной раз. Юнги старается смотреть куда-то поверх сцены, старается не слышать эти «спасибо, спасибо за поддержку, спасибо всем тем, кто верил в меня». Юнги старается не разрыдаться, Юнги старается убедить себя, что осталось минут сорок – и он поедет домой. И что дома он может делать всё, что захочет. Что он даже может напиться по дороге домой в машине. Что главное – просидеть ещё чуть-чуть. Юнги надеется не умереть. Юнги жадно пьёт из пластиковой бутылки, давится водой и думает, что принятое решение несколько лет назад было в корне неверным. Что он зря играл на пианино, зря сочинял песни, зря копил на оборудование, зря голодал, зря работал каким-то сраным курьером. Юнги зря приносил все эти жертвы, наивно теша себя этими глупыми, эгоистичными, тщеславными надеждами, что однажды он будет на вершине. Юнги зря проживал свою жизнь до этого момента, потому что он всё ещё на чёртовом дне. И вряд ли он когда-то поднимется. Юнги никогда ничего не добьётся, Юнги никогда ничего не сможет. Юнги был никем. Юнги никем и умрёт.

***

– Только попробуй, блять, хоть что-нибудь мне сказать, – Юнги швыряет в руки Чонгуку этот чёртов неудобный пиджак. У Юнги вспотела спина, Юнги голоден, у него болит голова и он ощущает тяжесть во всём теле. У него тянет поясницу, ноги всё ещё дрожат. И Юнги опять скрывает свою обиду и разочарование за злостью. Проверенная тактика, которая ещё ни разу его не подводила. Чонгук поджимает губы, пропускает Юнги вперёд и идёт вслед за ним до машины. И когда Мин доходит до передней двери, Чонгук тут же проворно открывает её перед Мином. Юнги зло усмехается: – Да я, блять, прямо знаменитость, – и громко хлопает дверью. Чонгук обходит машину спереди, осматривает толпы фанатов, покидающих концертный зал. Следит за сотрудниками и за отъезжающими дорогими машинами с тонированными окнами. И когда Чонгук садится на водительское сиденье, закидывая пиджак куда-то назад, и заводит машину, то всё равно продолжает молчать. Юнги отворачивается к окну, видит десятки, сотни фанатов с какими-то тупыми плакатами, баннерами и телефонами. И Юнги бы даже приветливо улыбнулся, опустил окно и помахал тем людям, которые слушают его музыку, но проблема в том, что ни на одном плакате не написано «Мин Юнги». Юнги шумно выдыхает и прикрывает глаза, зубами впиваясь в нижнюю губу, сжимая руки в кулаки, ногтями продавливая тонкую кожу. Юнги говорит себе, что ему всего лишь надо доехать до дома, что всего лишь нужно потерпеть полчаса, что всего лишь, всего лишь, всего лишь… – Блять! – Юнги бьёт ладонью по двери машины, игнорирует настороженный взгляд Чонгука и просто хочет сдохнуть. – Блять, блять, блять, – Юнги прячет лицо в ладонях, опираясь локтями на колени. Юнги одними пересохшими губами шепчет: «Как же я себя ненавижу». Он просто хочет домой.

***

Юнги сидит на маленькой кухне, щекой касаясь холодной поверхности стола. Он уже открыл все окна и, пока Чонгук заносил пару рюкзаков в его квартиру и отзванивался менеджеру, Юнги успел найти в интернете все песни всех исполнителей, которые сегодня ушли с совершенно уродскими, но от этого не менее ценными статуэтками домой. И Юнги смотрит куда-то перед собой, пока до его слуха доносятся нежные голоса, агрессивная читка или же плавные переходы. У Юнги пересохло горло, заледенели ступни, и Юнги просто думает, думает, думает, почему он не смог додуматься до такого ритма, почему он не смог написать такую песню, почему он не настолько хорош, почему он не настолько усерден. Почему он не настолько талантлив. Чонгук осторожно заглядывает на кухню, смотрит нечитаемым взглядом (в его глазах нечто среднее между жалостью и отвращением). Чонгук ждёт какой-то команды, указаний или вполне ожидаемого потока обидных слов сиплым, сломавшимся голосом, направленных в первую очередь на самого Юнги. И Юнги оправдывает его ожидания (хоть чьи-то). – Когда я только начинал, то, слушая их песни (Юнги сам не знал, чьи именно песни он имел в виду), думал, что это полное дерьмо по сравнению со мной. Что за всех этих артистов пишут тексты и музыку целые команды. Что сами эти милые мальчики или красивые девочки не делают ничего, кроме того, что сидят на фансайнах и раздают автографы, – Юнги устало вздыхает, поворачивает голову, утыкаясь лбом в столешницу, смотря на свои посиневшие пальцы. – А потом я стал замечать, как они растут. Как они репетируют целыми днями свои дурацкие танцы. Как они ломают голоса, как они недоедают. Как они продолжают улыбаться, когда толпа просто пытается их нахуй задавить. Как они работают каждый чёртов день. Юнги ещё раз вздыхает, прикрывая глаза. Его плечи поникают под грузом усталости и разочарования, а в спине всё ещё чувствуется напряжение, граничащее с болью. И Юнги чертовски хочет спать, хочет завалиться на свою кровать, хочет позавтракать следующим утром пиццей. Юнги хочет стать лучше. Юнги заканчивает: – Я не могу продолжать считать их говном, видя, как они трудятся. Они все, блять, заслуживают целого мира. А всё, что делаю я, – просиживаю свою тощую задницу в студии, за день даже ничего так и не изменив в своих песнях. Я – чёртов мудак, который даже не стоит и десятка купленных альбомов. А потом Юнги добавляет, смотря Чонгуку прямо в глаза: – Хотя, у меня больше десятка всё равно никто не покупает.

***

Чонгук легко поднимает его за плечи, укладывает на кровать, говорит о том, что через неделю они уезжают в тур (ага, в тур, слишком громко сказано для такого никчёмного безызвестного артиста, как Юнги). Чонгук просит заткнуться хоть на секунду, собраться и подумать, что есть люди, купившие билеты на шоу Юнги, и Юнги должен отработать это, а не ныть, как он делает это каждый раз после очередной церемонии награждения (потому что у Юнги нет полки с наградами, у Юнги, блять, вообще ничего нет). Когда Чонгук идёт к выходу, Юнги шепчет в пустоту: – Как я могу исполнять свои собственные песни, если я их сам, блять, ненавижу? Чонгук не отвечает. И Юнги не хочет знать потому это, что Чонгук согласен с ним, или потому, что Чон элементарно не услышал. Юнги поворачивается на бок, поджимает ноги и обхватывает их тонкими руками. Юнги пытается заснуть, пытается не думать и пытается перестать повторять в своей голове, что он ничтожество. У Юнги не получается.

***

Чонгук забирает у Юнги его чемодан и идёт с ним к багажнику. Юнги смотрит в спину Чонгука, скрытую тёмной чёрной курткой, плотно прилегающей к телу. Сейчас – конец января, основной наплыв церемониальных шоу закончился, и Юнги едет в Японию и в Китай с концертами, на которые никто не придет, кроме него, Чонгука и ещё пары служащих. И сейчас Чонгук кладёт чемодан Юнги рядом со своим, а потом возвращается и открывает дверь перед Юнги. – Не об этом ты мечтал, да? – усмехается Юнги, забираясь в салон, равнодушно следя за действиями Чонгука просто потому, что делать ему всё равно нечего. (Хотя, Юнги всегда может заново начать поливать себя дерьмом, но блять, он пытается перестать это делать) – У меня есть всё, чего я хотел добиться, – отвечает Чон, плавно переключая коробку передач и отъезжая от старой многоэтажки в сторону аэропорта. – Ты хотел быть недотелохранителем-недоменеджером какого-то хуевого артиста? – Юнги спрашивает с привычной интонацией, в которой ехидства ровно столько же, сколько тщательно скрываемого желания разрыдаться. – Да, у тебя большие амбиции. – Я хотел не умереть с голоду, как видишь, я справился. Чонгук упорно смотрит на дорогу, а у Юнги пропадает всяческое желание спрашивать хоть что-то ещё.

***

На самом деле, Юнги правда благодарен Чонгуку хотя бы за то, что он продолжает на него работать. Чонгук – его спасение и, вероятно, единственная причина, по которой Юнги всё ещё не перевернул стол в кабинете директора. И хоть Юнги действительно ощущает эту рвущуюся наружу признательность, Юнги не может всё равно хоть что-нибудь сказать Чону, кроме «отъебись» и бесконечного «я в порядке». И если во втором случае Юнги отчаянно врёт, то в первом он искренне верит, что говорит правду. Юнги не знает, как бы он уживался с теми людьми, которых нанимало бы его агентство. Юнги не умеет идти на контакты, не умеет быть вежливым и не знает, как ругать тех, кто плохо настроил микрофон или забыл нарисовать вторую стрелку. И Юнги очень, очень, очень повезло, что после громкого скандала с другой группой, приносящей львиную долю дохода директору Мина, этот же директор решил сжалиться и нанять ему телохранителя. В итоге Чон Чонгук – здоровый, сильный парень, почти не разговаривающий и мрачно смотрящий на Юнги почти круглосуточно – заменил личного водителя, отзванивался менеджеру, который курировал еще пару-тройку нераскрученных артистов. И в итоге Чон Чонгук сопровождает Юнги на каждое мероприятие и концерт уже почти полгода. И Юнги не знает, есть ли хотя бы между ними дружба, потому что Чонгук почти никогда не говорит (кроме случаев, касающихся непосредственно работы). Чонгук никогда не рассказывает о себе хоть что-нибудь, никогда не просит рассказать о себе самого Юнги. Чонгук не включает музыку в машине, Юнги никогда не видел, чтобы Чонгук читал какую-нибудь книгу или смотрел какой-нибудь фильм. Чонгук всегда в чёрных костюмах, открывающих лишь ладони, шею и лицо, всегда с пустым взглядом и печатью равнодушия на лице. Чонгук никогда не говорит Юнги «ты хорошо справился» после выступления, никогда не подаёт воду и не отбирает бутылки пива вечерами. Чонгук не читает нотации, не передаёт настояния менеджера провести хотя бы одну трансляцию. Чонгук не заказывает ни здоровую пищу, ни пиццу. Чонгук не выражает усталость, недовольство или злость. Чонгук молча выполняет свою работу, изредка отвечая Юнги что-то на его вопросы так, что Юнги поскорее хочет забыть ответ. И Юнги почти никогда даже не думает, откуда Чонгук такой пустой взялся. Юнги, если честно, все равно на белые шрамы на грубых пальцах, и Юнги не волнует то, как Чонгук быстро реагирует на звуки. Чонгук отстранённый, непонятный, полный странной горечи, но Юнги думает о музыке, Юнги думает о собственной жалкости и Юнги думает о том, что за три месяца в твиттере он написал лишь один пост – список городов, которые он посетит. В Юнги всегда был и есть эгоизм, странно сочетающийся с вечным самобичеванием и осуждением. Юнги добивает себя каждый день, просматривая чужие клипы и слушая чужие песни. Юнги захлёбывается в зависти, злости и нервных срывах. И Юнги просто не замечает ничего, кроме собственной ничтожности. Но, несмотря на это, Юнги понимает, как он плох, жалок и несамостоятелен. Юнги прекрасно знает, что не умеет делать замечания или напоминать людям о своей работе. И, видя недовольство и возмущение, смешанное со стыдом в его глазах, Чонгук спешит напомнить о втором глазе, о проводах и о том, что Юнги нужна помощь. Чонгук просто выполняет свою работу и не спешит увольняться. И одного этого достаточно, чтобы у Юнги иногда мелькали мысли о том, что он благодарен Чонгуку.

***

– Сука! Юнги вваливается в гримёрку, растирая бёдра и взглядом ища заблаговременно заготовленные пакетики со льдом. Юнги неудачно дёрнул ногой, и теперь его щиколотка буквально горит, но Юнги думает совершенно о другом. Чонгук молча подходит к Юнги, успевшему уже сесть на неудобный диванчик. Чон присаживает на корточки, осторожно обхватывает ногу и, прикладывая лёд, мягко массажирует мышцы. Юнги давит слёзы. – Ты сбился с ритма, когда задел ногой оборудование. И теперь твоя связка растянута, а ты коришь себя за своё выступление, – Чонгук не сводит взгляда с больной ноги, и Юнги дёргается от его слов, желая уйти, убежать, закрыться в маленькой комнате и дать волю всем своим мыслям, которые бьются в его голове, постоянно, постоянно, постоянно напоминая о том, какой же Мин Юнги бесталанный кретин. Юнги хочет выдавить из себя какой-нибудь ответ, но его нижнюю челюсть свело. И Юнги знает это чувство, когда, если откроешь рот и попытаешься сказать хоть что-нибудь, то прервёшься жгучими неконтролируемыми рыданиями. У Юнги застилает глаза поволока слёз, и всё, что он различает, – это тёмное пятно волос Чонгука, который так и не поднял голову. И когда кратковременный перерыв подходит к концу и кто-то уже кричит Юнги, что пора выходить, Чонгук равнодушно выдыхает: – Ты хорошо справился. Юнги вытирает слёзы тыльной стороной ладони.

***

После выступления Чонгук настаивает на посещении больницы, и Юнги слишком устал и измотан, и его голова опять забита гудящими мыслями, что он даже не спорит. Юнги разваливается на переднем сидении, прикрывая глаза, концентрируясь на пульсирующей лодыжке, а не на настойчивых голосах в своей голове. И Юнги не ожидает, но Чонгук начинает говорить: – Мне опять звонили. И мне сказали заставить тебя если не провести трансляцию, то хотя бы активнее вести соц-сети. Чонгук продолжает смотреть прямо на дорогу, одной рукой расслабленно (но от этого не менее уверенно) держать руль, а другой – переключать коробку передач. Юнги вздыхает, устало и вымотано, но Чонгук опережает его возмущения: – Я сказал, что прошу тебя делать это каждый день, но ты продолжаешь усердно слать меня нахуй. Юнги смеётся. (Чонгук, кажется, тоже) В любом случае, Юнги не из тех, кто умеет красиво говорить в конце концертов. Юнги не из тех, кто проводит трансляции. Юнги не из тех, кто на фан-встречах умеет мило морщить нос, приятно улыбаться и быть вежливым и обходительным (да у него этих фан-встреч было совсем ничего). Он не из тех, кто говорит слова благодарности и любви фанатам. Он не даёт интервью (тут, может, ещё дело в том, что никто особо интервью брать и не хочет), не рассказывает про свою жизнь. Не благодарит родителей во время выступлений, потому что они так и не пришли ни на один из концертов, а Юнги всё ещё вычеркнут из завещания. Но Чонгук ведёт машину, они едут в больницу, и Юнги улыбается. – Я могу написать сейчас в твиттере что-то типа «спасибо, что пришли на концерт», – говорит Юнги, снова прикрывая глаза, потому что его голос сел, у него гудят плечи и Юнги хочет спать, но его нога всё ещё остаётся больной. Чонгук бросает быстрый взгляд на Юнги, и Юнги думает, что Чонгук опять промолчит, но Чонгук парирует: – Зная тебя, ты удалишь свой пост спустя минуту. И Юнги ничего не отвечает, потому что это действительно так. Юнги плох в общении, он не умеет делать все эти милые и трогательные посты, и Юнги уж точно не может сорок минут что-то вещать на камеру, получая какие-то комментарии от каких-то людей. (Но Юнги умалчивает о том, что однажды всё же решился провести трансляцию. Но за те полторы минуты, что он смотрел в камеру на телефоне, к нему не подключился ни один посторонний человек, но Юнги успел сматериться раз сорок. И Юнги выключил телефон, удалил видео, а потом отшвырнул мобильный в другой конец комнаты, разбив экран, из-за внезапного ожидаемого приступа неконтролируемой злости, обиды и горечи, засевшей на корне языка позорным плачем и истерикой) (Юнги не нравится, что Чонгук ведёт себя так, будто знает об этом)

***

Его тур продолжается, и в перерывах между песнями Юнги учится говорить что-то своим фанатам, которым он безмерно благодарен. Юнги прекрасно понимает, что он непопулярный, немодный, его песни не крутятся по радио (всё равно большую часть его песен запретили крутить по телевизору и радио из-за нецензурной лексики, но властям даже не надо было цензурить его творчество, так как никто и не собирался ставить его треки). Юнги знает, что его альбомы далеко не на лидирующих строчках, что людям банально стыдно писать о своей любви к нему просто по причине того, что этого никто не поймёт. Юнги всё прекрасно понимает. И поэтому, когда ему аплодируют, когда его песням подпевают, и когда люди поднимают руки с плакатами, на которых написано его имя в окружении красных сердечек, Юнги чувствует благодарность. Юнги не умеет показывать свои чувства, не умеет их выражать. Всё, чем он занимался в жизни, – это музыкой и накоплением денег. Юнги родился в бедности, вырос в ней и продолжает в ней жить. И Юнги пишет об этом, Юнги говорит об этом. Юнги говорит о многом и Юнги хочет быть услышанным. И поэтому Юнги рад, горд, благодарен тому, что его слушают. Да, Юнги больно выходить на сцену, потому что его не встречает многотысячная толпа. Юнги горько осознавать, что никто не встречает его в аэропортах, что хештеги с поздравлениями не выводятся не то что в мировые, а даже хоть в сколько-нибудь популярные. Юнги больно видеть, как малого он добился, и Юнги больно думать о том, что это его возможный предел. Но всё же. Всё же Юнги благодарен этим крохам, потому что всё его творчество – ради фанатов. Потому что Юнги выгнали из дома, Юнги родители не звонили уже несколько лет, Юнги собственная семья считает никем. Но сейчас, сейчас у Юнги есть люди, которые постоянно пишут ему, дарят ему подарки и стримят его песни. И Юнги, блять, просто благодарен. Юнги разъедает зависть, Юнги разъедает горечь, боль, обида, злость, ненависть, усталость и истощение, но блять. Юнги говорит это чёртово «спасибо».

***

Юнги сидит в самолёте рядом с Чонгуком, Чонгуком, который говорит по телефону и решает вопросы с гостиницей. Чонгук бросает на него быстрый взгляд, тем самым желая удостовериться, что с Юнги всё хорошо, он не перепутал места, не забыл рюкзак (хотя, такого никогда за ним не наблюдалось). И Чонгук возвращается к разговору, правой рукой кладя на ноги Юнги плед. Юнги кивает, выражая этим что-то вроде благодарности, и утыкается в телефон, где на повторе крутится новый трек, который, откровенно говоря, хуёвый. Но Юнги сделает его, закончит и превратит его в шедевр. И пусть таковым он будет считать трек лишь пару минут после окончания работы, но для Юнги всё равно музыка как воздух. Юнги банально не умеет жить по-другому. И даже если бы ему дали шанс вернуться в прошлое, вряд ли он что-нибудь изменил. Хотя бы потому что Юнги не знает, как поступать иначе. Как бы там ни было, через минут пятнадцать самолёт взлетает, и Юнги отправится в Японию, где у него парочка концертов. И так или иначе, Чонгук заканчивает говорить, поворачивается к Юнги и произносит то, что Юнги, оказывается, совершенно не хочет услышать: – Нам нужны твои детские фотографии. Юнги давится воздухом, тут же закашливаясь, и переводит ошарашенный взгляд на Чонгука, который молчаливо смотрит на Юнги, даже не стремясь как-то помочь. – Два месяца назад были найдены несколько беженцев из Северной Кореи, теперь всех, кого не лень, клеймят незаконными нарушителями границы. И поскольку кто-то никогда не говорил «мама, папа, я люблю вас» и не выставлял свои детские фото в милых костюмчиках, то этого кого-то назвали беженцем.

***

– Меня в детстве учили не лгать, поэтому я не буду сидеть с милой улыбочкой и благодарить родителей за ту поддержку, которую они мне даже никогда, блять, не оказывали. Наверное, это первый раз, когда Юнги видит Чонгука таким злым. И хоть он продолжает говорить с Юнги так, как всегда делал до этого, это не мешает Мину заметить в этих тёмных, вечно пустых глазах что-то схожее с гневом, непониманием и обидой. – Это, блять, твоя семья, – цедит сквозь зубы Чонгук, сверля Юнги своим тяжёлым взглядом сверху вниз, даже не пытаясь соблюдать субординацию или приличия. – То, что мы кровные родственники, не значит, что я каждый день желаю им спокойной ночи. Чонгук на мгновение теряется (Юнги улавливает еле заметное рефлекторное движение назад), а потом говорит ещё более зло: – Они – твоя семья, они дали тебе жизнь, еду, одежду, что там ещё, блять, родители могут дать. Ты не можешь вести себя, как мудак, и отказываться сделать хотя бы одно чёртово заявление о том, что ты любишь своего отца и свою мать. – Я их и не люблю, – Юнги усмехается, но где-то в глубине души в нём живет волнение и страх перед неизвестным. И под этим «неизвестным» Юнги имеет в виду Чонгука, так странно ведущего себя сейчас. – Да ёбанные тысячи детей-сирот мечтают о доме, Юнги! – Чувак, не только дети-сироты мечтают о доме, – Юнги продолжает тянуть свою усмешку, в которой горечи настолько много, что Юнги сам удивляется тому, что держится относительно спокойно. – Да, у меня были родители. Но у меня не было счастливого детства, у меня не было поцелуев перед сном и совместных походов в парк. И это не потому, что мои родители работали день и ночь, чтобы прокормить меня. Нет, они, конечно, работали. Но деньги тратили не на любимого сынишку, а на выпивку, подписки на телеканалы и на бессмысленный ремонт разваливающейся машины. И когда я изъявил желание стать музыкантом, меня вышвырнули из этого прекрасного, милого, а главное, родного дома. И за все эти годы они мне ни разу не позвонили, поэтому, Чонгук, если ты обиженный жизнью сиротка, это не значит, что я зазнавшийся козёл, не ценящий своих родителей. И Чонгук ломает Юнги нос ещё до того, как Юнги успевает договорить. Видимо, это конец.

***

Совершенно очевидно, что той ночью Юнги плохо спал. И совершенно очевидно, что работа над треком не продвинулась. И Юнги не считал себя виноватым, и Юнги даже не особо думал об этом. Потому что до концерта ещё пара дней, у Юнги есть время, чтобы подготовиться и попытаться бороться с ненавистью к себе. Так что у Юнги нет времени на размышления о том, почему он ходит со сломанным носом и почему Чонгук не объявляется. Юнги знает, что они связаны контрактом ещё хотя бы на полгода, так что Чон не может просто взять и уйти. И тем более он не может бросить Юнги одного в Японии. (Юнги старается не думать о том, что Чонгук на самом деле из тех людей, которые могли бы запросто уйти и не вернуться) Как бы там ни было, уже вечер. И Юнги хочет поспать хотя бы немного, потому что он всегда наивно пытается избавиться от боли при помощи здорового сна (по правде говоря, Юнги давно уже забыл, что такое «здоровый сон»). И когда Юнги уже лежит в кровати и смотрит в тёмную стену, дверь в номер открывается. И Юнги не успевает испугаться или хоть как-то среагировать, как Чонгук выдыхает: – Я хотел бы извиниться. Юнги резко поворачивается, удивлённый не столько извинениями, сколько тому, что голос Чонгука действительно звучал устало и как-то обречённо. Обычно Чон звучал ровно, спокойно, равнодушно и бесстрастно, но сейчас он стоит в дверях, смотрит Юнги в глаза и выглядит, если честно, хуёво. – Всё в порядке, – давит хриплым голосом Юнги, смотря, как Чонгук проходит вглубь комнаты, так и не включив лампу. На лицо Чона падает жёлтая полоска света от уличных фонарей, что просачивается через окно. И Юнги замечает, если честно, впервые, что вечно тёмные, пустые глаза на свету начинают отливать каким-то другим, ярким цветом. Юнги замечает, как карие, почти чёрные глаза Чонгука превращаются в расплавленное золото на свету, и Юнги не знает, что с этим делать. – Мне правда стыдно, что я разбил тебе нос. В конце концов, я явно сильнее тебя, и я мог вообще сломать тебя пополам, но я рад, что всё ограничилось лишь этим. – Воу, неплохо для извинений, – привычно отвечает Юнги, усаживаясь на кровати, поправляя тонкое одеяло. – Ты бы тоже мог извиниться, между прочим, – Чонгук кривит губы, и это, вероятно, ухмылка, но всё его лицо выглядит нездорово и неестественно. И Юнги теряется, он не знает, что делать, но Чонгук начинает говорить. И Юнги не хочет, чтобы он замолкал.

***

Юнги всё-таки выставляет пару фотографий из своего школьного альбома с подписями типа «посмотрите, каким был уродом, таким и остался». Не то чтобы Чонгук одобрил такое, но это было лучше, чем ничего. И Юнги вряд ли бы смог придумать что-нибудь другое, поэтому теперь по сети гуляют его убогие школьные фотографии. Но Юнги утешает себя тем, что это в любом случае не может быть позорнее его выступлений. Так что да, Юнги не беженец из Северной Кореи. Юнги всего лишь бежал от своей семьи, от своих родителей, от своего детства и воспоминаний. Юнги всего лишь маленький мальчик из Тегу с наивными мечтами, которые так и не сбылись. И вряд ли когда-нибудь сбудутся. Но сейчас Юнги в Японии, у него ещё один концерт, а потом следующим вечером после него самолёт домой (если можно, конечно, эту маленькую квартиру с пустыми полками считать домом). И Юнги привычно нервничает перед выступлением, услужливо напоминая себе о всех своих ошибках, совершённых на предыдущих концертах. И Чонгук, продолжающий молчать, равнодушно и отстранённо смотреть в пустоту, не спешит помогать. (Юнги сам не знает, какая помощь ему нужна) Юнги старается занять себя новым треком, в котором он хочет сказать так много, но в итоге всё, что у него есть, – херово сочетающиеся между собой отрывки битов. Вряд ли можно сказать, что была проделана большая работа, но Юнги уже тысячу раз переписал лирику, и у него до сих пор ни одного куплета или же припева. Поэтому в перерывах между словами «какой же я урод» и бесцельным клацаньем мышки, Юнги репетирует собственные песни, доводя себя до изнеможения. Но зато эта усталость, проявляющаяся в постоянно болящей спине и тяжестью в голове, помогает быстрее заснуть, так что во всём есть свои плюсы. Из минусов у Юнги то, что он жалкий мудак без капли таланта. Весьма неплохо.

***

Чонгук советует ему расслабиться, когда Юнги напряжённо пьёт воду за пару минут до выхода за сцену. Юнги ожидаемо шлёт его нахуй, а потом встречается с ним взглядом и опять замечает это чёртово золото в чужих глазах. Юнги передёргивает плечами. – Ты вовсе не никчёмный кретин, Юнги. Юнги кривит губы, ставит бутылку с водой на стол и пытается выровнять дыхание: – Стоило тебе излить мне душу, так сразу «ты не никчёмный, Юнги». Чонгук изгибает левую бровь, в мгновение меняя свой пустой взгляд на взгляд, полный сарказма и издёвки. И прежде, чем Юнги успевают сказать, что пора подниматься, Юнги спрашивает: – Как ты получил шрамы? Чонгук отвечает: – Тебе лучше не знать. И Юнги не доволен ответом и он чувствует себя до безобразия паршиво.

***

Юнги с восторгом смотрит на толпу и улыбается широко, так, что видны его дёсны. Но Юнги правда рад, он машет и идёт по сцене в сторону выхода, вылавливая между светящимися экранами телефонов взглядом все эти плакаты и все эти баннеры. И это ощущение собственной значимости и собственной ценности перекрывает настойчивые мысли о том, как Юнги оступался, ошибался и делал всё не так, как планировал заранее. И Юнги чувствует какой-то странный прилив сил, и он готов выступать ещё несколько часов, но он уже уходит со сцены, чтобы снять костюм, натянуть растянутую футболку, оттереть пот с лица и встретиться с глазами Чонгука. Чонгука, который не включает музыку в машине не потому, что не хочет делиться любимыми композициями, а потому, что этих композиций просто нет. Чонгука, который не смотрит фильмы, потому что не верит ни одному слову героев и потому что сам знает о жизни слишком много, чтобы наслаждаться жизнью на экране. Чонгука, который не читает книги, потому что книги о войне для него – пустой звук, потому что книги о бедности для него – нереалистичная сказка с наигранно счастливым концом, потому что книги о любви – несусветная глупость. Чонгука, которого действительно задевают слова о семьях, родителях и о доме. Чонгука, у которого никогда не было ничего из этого. Чонгука, который замечает малейшие изменения в обстановке, потому что сам выносил под градом пуль чужие тела. Чонгука, у которого пустой взгляд, потому что его глаза видели слишком много смертей, и не только во время службы в армии. Чонгука, который вырос в детдоме, который пошёл служить в армию, потому что не было ни денег, ни знаний на университет. Чонгука, который поступил на телохранителя, потому что он не хотел отдавать жизнь за страну, которая не дала ему ничего, кроме боли и детской обиды, затаённой где-то в глубине души. И Юнги идёт к машине, садится в салон и жадно пьёт воду, пока Чонгук заводит автомобиль. И Юнги снова ловит золото в чужих глазах.

***

Чонгук вносит чемодан Юнги в квартиру и собирается развернуться и уйти, когда Юнги просит его остаться. Нет, это не было жалкое и просящее «останься со мной», полное надежды на поддержку и помощь. Это было желание Юнги включить Чонгуку свои наработки своих пока ещё сырых песен. И Юнги не нужен был совет, ему нужно было одобрение. Юнги не получает ни того, ни другого. Чонгук молча переключает песни, прослушивая одну за другой, иногда бросая короткие взгляды на Юнги, у которого почему-то вспотели ладони и у которого почему-то дрожит правая нога. И когда Чонгук включает то, над чем Юнги работал на протяжении всего тура, Юнги подскакивает и резко ставит песню на паузу. Чонгук удивлённо вскидывает брови, собирается что-то спросить, но Юнги начинает говорить раньше: – Это просто ужасная, ужасная песня. В ней столько этого клишированного говна о любви. Она такая убогая, сопливая и просто отвратительная. Мне стыдно включать это. Зачем я вообще написал это? Это ужасно. Это надо удалить, надо удалить, это, блять, нахуй надо уничтожить. Чонгук также молча забирает из вспотевших ладоней Юнги мышку, включая песню. Песню, в которой Юнги говорит о золоте в чужих глазах, и Юнги хочет умереть. И у Юнги влажные ладони, нервно дергающаяся нога и бьющиеся в глотке сердце. И улыбающийся чему-то своему Чонгук.