Страшная сказка

- 1 - Фитилек коптит, неверный огонек едва-едва освещает край стола, на котором стоит керосинка. — Лампу-то подвиньте, кошка ночью опрокинет ненароком. Мышей развелось... О-хо-хо... — Тёма зевает во весь рот. — Не иначе морозы идут. На печке слышится возня и перебранка сердитым шепотом. — Колька! — Тёма одним словом останавливает назревающую драку. — Давай скорее! Слышно, как кто-то прыгает вниз. — Студеный пол-то… А у меня давеча в груди клокотало, — низким обиженным голосом заявляет Колька и, поджав пальцы, бежит на пятках к столу. — Это потому что ты сливки холодные у тетки Марии выхлебал! — раздается с печи насмешливый голос. — Ты, Санька, не видел, так и не говори! — огрызается Колька. — Может, ее совсем погасить? Чего она коптит-то? — Погаси, — милостиво разрешает Тёма и, потолкав кулаком подушку, повыше натягивает лоскутное одеяло. Колька, что-то бормоча себе под нос, гасит фитиль и в темноте шлепает обратно к печи. — Миша, а ты до комиссара ходил? — Тёма смотрит вверх, будто желая разглядеть у себя за головой печь и полати, на которых возятся, устраиваясь, мальчишки. — Ходил. — Отнес? — Отнес, а дядька Матвей скоро вернется? Голос у Миши еще совсем детский, высокий, тонкий. Тёма улыбается. — Скоро. А чего, соскучился? — Ага, — чувствуется, что Миша вот-вот расплачется. — Не горюй, брат, скоро совсем, — Тёма закидывает руки за голову и смотрит в потолок. — А после Рождества поедем все вместе зимовье смотреть… — На санях? — неуверенно спрашивает Миша. — А как же! Сена навалим, тулупов возьмем… — И Дозора! — И Дозора, конечно, куда ж без него, — соглашается Тёма. Громко тикают ходики. Неслышно на лавку вспрыгивает кошка и начинает аккуратно укладываться у Тёмы в ногах, подворачивая под пушистый живот мягкие лапы. — Тёма? — Чего? — Расскажи сказку. — Неохота, — снова зевает Тёма, — спать давайте. — Тём, ну расскажи, — присоединяется к Мише Санька. — Какую вам? Добрую или страшную? — Добрую! — кричит Миша. — Страшную! — хором орут Санька с Колькой. — Не буду я страшную слушать! — голос Миши звучит глухо, явно под подушку спрятался. — Нечестно! Я первый попросил!.. — Ладно, страшную, так страшную, — самодовольно говорит Тёма и устраивается поудобнее. — Ну слушайте… - 2 - Давно это было. В те времена еще и людей-то было всего ничего на земле, иная деревня из пяти изб была, да и те пустовали. Так вот, жил по ту пору молодец. Молодец и молодец, не хромой — не удалой, не здоровый — не больной, а так, во всем серединка на половинку. Где жил этот молодец, о том уже и не вспомнит никто, не то на Ухте, не то на Коряжме, но говорят, что жил он тогда среди людей, с матерью да с отцом, да с сестрами-братьями. И вот настала ему пора жениться. А в их округе тогда жила одна девица необыкновенной стати и красоты, уж такая была пригожая, такая ладная, что и сказать нельзя. Посватался к ней наш молодец, а она на него свысока взглянула, косу аршиную назад откинула, да и говорит: «На кой ты мне такой сдался? Ничего в тебе нет примечательного, что ты? Не кузнец, не богатырь, не сын боярский. Иди ужо, поищи себе невесту под стать, я, вишь-ка, чересчур для тебя хороша буду». Сказала так, да и дверь у него перед носом закрыла. Незадачливый жених наш на пороге постоял, затылок почесал, да и пошел куда глаза глядят. А надо сказать, была все же у нашего молодца одна особенность. С раннего детства умел он со всяким зверьем и птицей общий язык находить, придет, бывало, в лес, а все твари божьи так к нему и сбегаются, руку к елке протянет — белка вскочит; закряхтит-заворчит погромче, глядь — мишка косолапый ковыляет, поторапливается; даже лоси к нему из чащи выходили, а уж о всяких пичужках и говорить не приходится. Да только проку своего в этом молодец не видел, вот и не рассказывал никому. Другой бы с таким даром давным-давно охотничьим промыслом занялся, не чудо ли? — зверье само в руки идет! А ему, вишь-ка, жалко было их убивать, не хотел он их доверием во зло пользоваться. Ему бы тогда красавице этой о своей особице поделиться, да, видно, к слову не пришлось. Шел-шел наш молодец, весь в печаль-кручину погрузился, да и сам не заметил, как зашел в болото. И ведь, главное дело, пока шел мимодумно — ни разу не провалился, ни оступился, а как очнулся, так в самую топь шагнул! Увяз по самый пояс. А вокруг ни тебе деревца, ни даже кустика какого. Только воздух гнилой отовсюду лезет, к носу подкрадывается, разум туманит. Дернулся наш молодец раз, другой, третий, да только глубже увяз, по самую грудь засосало его проклятое болото. Что тут делать станешь? Стоит он, слезы по щекам растирает, жизнь свою молодую оплакивает: тут только жениться собирался, а уже, вон оно как, очутился на краю могилы. А топь-то урчит, булькает, будто чует, что скоро мяса молодецкого отведает, душой живой попирует. Не сдержался тогда наш удалец, да как заорет дурниной! И почти в тот же миг показались на краю болота звери лесные; выстроились, стоят, смотрят на него, а подойти не решаются, тоже, поди, понимают, что место гиблое, недоброе. Взмолился наш молодец тогда, стал к зверям руки протягивать, да просить помочь ему выбраться. Чего только ни сулил им в отчаянии за свое спасение. А зверям что, стоят, глазами хлопают, да с ноги на ногу переминаются. Совсем наш молодец тогда себя потерял, от крика горло осипло, пена изо рта побежала... Как вдруг видит — ползет к нему на пузе волчонок, сам махонький, худой, дрожит, скулит, будто сказать чего хочет. Замолчал наш молодец, стал ждать, чего дальше будет. Волчонок ползет, а за ним, видать, мать его увязалась, тоже по-пластунски ползет, все норовит щенка своего зубами за загривок ухватить. А за ней ужо и другие волки рядком встали. Понял тут наш молодец, что спасение к нему пришло, стал к волчонку потихоньку поворачиваться, да руки протягивать. А волки друг друга за загривки зубами хватают, да держат. Вцепился наконец наш молодец волчонку в передние лапы, стал подтягиваться, чтобы из трясины ноги вытянуть. Визжит волчонок, больно ему, мать на молодца желтыми глазами зыркает, щетинится, а пасть не открывает, боится за ребенка своего. Тут к волкам медведи присоединились, тоже друг за дружкой вряд на пузо легли, лапы к молодцу тянут... Словом, долго ли, коротко ли они в болоте том барахтались, а только спасли звери лесные нашего молодца, вытащили его из топи болотной. - 3 - Замолкает Тёма, прислушивается. — А дальше? — подает с полатей голос Миша. — А это все, — усмехается Тёма в темноте. — Ну-у, — разочарованно тянет Колька, — вот так страшная сказка! Подумаешь, в болоте искупался... — Думаешь, не страшно нашему молодцу было? — Тёма поворачивается на бок. — Сам-то, поди, уже бы и в штаны наложил. — Ничего и не наложил бы, — бурчит Колька. — Когда в город немец пришел, мы с мамкой тоже по болоту бежали от них, знаешь, как шпарили! А я ни разу даже не испугался! Потревоженная кошка спрыгивает вниз и неслышно растворяется в темноте избы. — Тёма, ну чего дальше-то было? — тихо спрашивает Миша. — Ладно, расскажу, слушайте, только, чур, потом ночью меня криками не будить! - 4 - Долго ли, коротко ли, а только стал с той поры наш молодец жить в лесной чаще, среди зверья вольного. То ли избушку себе какую выстроил, то ли медведь ему свою берлогу уступил, а только известно одно, больше в мир человеческий молодец из леса не вернулся. А еще через некоторое время стали сказывать, что начали в тех краях люди пропадать. Никто, конечно, на нашего молодца и не думал пенять. О нем вообще все позабыли в тот же день, как он от гордой девицы в неизвестном направлении ушел. Но только он как раз к тем пропажам самое прямое отношение имел. В те года молодец уже крепким мужиком стал. Виду был, конечно, самого дикого: бородища у него до пояса отросла, волосища колтуном голову опутали. Лицо, ежели дождичком умоет, то оно и хорошо, а так — страшно взглянуть, весь в рванье да в грязищи, жизнь в лесу это тебе не рай в палатах белокаменных. А самому мужику до этого и дела нет. Целыми днями он летом по лесу похаживает; где малиной с медведем полакомится, где морошкой с оленем перекусит. Травы да коренья, шишки да яблочки дикие собирает, истинно говорили в одной старой книге: "Посмотрите на птиц: они не сеют, не жнут, не собирают в житницы; питаются, чем Бог пошлет". Вот и мужик наш стал вроде вольной птицы. Но то летом. А зимой в тех краях тяжело приходилось, особо не зажируешь. Медведю только хорошо, он в берлоге до весны спит да лапу сосет, а остальным в лесу туго. Вот мужик-то наш и стал своим друзьям лесным помогать. Поначалу больше белкам да зайкам, то корешков где раскопает, то забытую заначку найдет; сам голодал, а зверят подкармливал. Но случилось однажды несчастье, волчонок, который к нему в тот страшный день первым пополз — а он к тому уже матерым волком, вожаком стал — напоролся глазом на острый сук; осталась стая без кормильца в самую суровую стужу. Увидел мужик, как волки голодом сидят — вожак-то морду стыдливо отворачивает: и рад бы своих на охоту вести, да свежа еще рана и, пока теперь попривыкнешь с одним-то глазом добычу загонять, — так решил из беды их выручать, от гибели неминуемой, от смерти голодной спасти, отплатить им добром за сохраненную свою жизнь. Лес на много верст в округе по той поре мужик уже как свои пять пяльцев изучил, а то и лучше, пальцы-то чего изучать-разглядывать, пальцы они пальцы и есть. Пошел к опушке, а там, словно нарочно, старичок хворост собирает. Пригляделся наш мужик — совсем на вид старик уже дряхлый и немощный, подумал: "Волки сначала всегда выбирают самого слабого, его и травят..." Подкрался тогда к старичку незаметно со спины, да и приложил его крепкой палкой по самой макушке. Мороз стоял лютый, быстро старик остывать стал. Завыл тогда наш мужик по волчьи, стал стаю кликать. Вышли волки из леса, обступили его со всех сторон, глядят и не знают, что делать. Мужик тогда снял с деда тулуп и нижнюю одежу, наклонился к дряблому животу и, что было мочи, рванул зубами старческую плоть... - 5 - Кошка мяучит резко, пронзительно. — Ай! — вскрикивает Миша. — Чего ты?! — шикает на него Санька. — Напугал, ирод! — Не хочу больше слушать это-о-о, — Миша хнычет. — Рёва-корова, дай молока! Сколько стоит? Два пятака! — хохочет Колька. — Заткнись, ты! Звук подзатыльника отчетливо слышен Тёме. — Будете драться — не стану дальше рассказывать! — Деритесь! Вот так, вот так! — упрямится Миша, и возня на полатях становится все громче. — Да ладно тебе, Мишаня, это ж сказка, небылица, давай послушаем, что там потом с этим мужиком приключилось? — А дай я тогда промеж вас с Колькой лягу? — Давай, перекатывайся... Копошение на полатях потихоньку стихает. — Ну давай, Тёма, давай, рассказывай! - 6 - Вот так и случилось, что стал мужик волков человечиной подкармливать. Той зимой он все на стариков да старух охотился, они добыча легкая, иные от одного его вида дух испускали, еще бы, такое чудо-юдо из лесу выскакивает! Иные, правда, сопротивлялись. В первый раз какая-то толстая бабка ему отпор дала, он тогда задумался: раз так за жизнь цепляется, может, еще срок не подошел? Но на краю опушки стоял одноглазый его спаситель со своей стаей, некогда было особо мужику размышлять, посильнее веревочку вокруг шеи бабкиной затянул и принялся выжидать, когда та навсегда утихнет. После кровь с лица отер — бабка ему здорово физиономию расцарапала, уложил на снегу аккуратно, будто дар особенный, и пошел в чащу. Сам он на волчьих пирах никогда не присутствовал. Но со временем у мужика будто какой-то азарт появился. Оно ужо другой зимой настало, то ли второй, а может, и третьей. У стаи по той поре новый вожак завелся, им и нужды не было в дарах и угощениях, а мужик все продолжал почести оказывать. И все чаще стал выбирать себе жертву помоложе; бывало, начнет следить за каким путником — пешим или санным — от самой опушки его ведет, от дерева до дерева перебегает, короткими путями повороты срезает, а сам посмеивается, в голове у себя разные картинки кровавые сочиняет. А как управится, повоет для порядка, вроде как стаю зовет, а потом начинает мертвяка потрошить: брюхо вскроет и кишки на локоть наматывает. От горячей еще плоти пар поднимается, кровавые капли на снег рябиновыми шариками падают... А еще приметил мужик, что больно охочи до мясца и жиру людского пичуги разные, вот и стал он на веточках куски плоти развешивать, на лапы еловые потроха наматывать, будто подарки раскладывает. Ходит потом промеж этого "убранства", хохочет да в ладоши хлопает. А люди в округе меж тем примечать стали, что творится в лесах что-то недоброе. Если раньше зимнюю пропажу людей на волков да шатунов списывали, то теперь, после того, как ошметки человечьи стали на деревьях да елках находить, смекнули, что не зверь это вовсе, зверю такой жестокости не надо, нападает он только из страха да от голода, а изуверством таким только человек заниматься сподобится. Многие возмущения людские воздух морозный сотрясали, но еще больше было страхов и небылиц высказано; еще бы, на такую беспощадность обычному человеку никак не пойти, стало быть, и от человека в этом истязателе мало что имеется. Мужик-то меж тем стал бесчинствовать все сильнее. Уже и звери, которые до того были к нему послушны и ласковы, стали обходить его стороной, будто чувствуя в нем черную, недобрую силу. Одиноко скитался мужик по округе, высматривая для себя новую жертву. А найти ее теперь было затруднительно, люди в страхе перестали зимой через леса ездить, а по одиночке даже к опушке не приближались. А жажда крови-то в мужике кипит! Разум туманит, кости ломит... В такой вот горячке добрался мужик до края какой-то деревни. Разместился среди деревьев с подветренной стороны, чтобы собаки чужака не учуяли, и стал выжидать, авось кто да попадется? День прошел, ночь миновала, рассвело. Проснулся мужик, холодно, стал прыгать да в кулаки дуть, а от домов к лесу дымом тянет, теплом да щами... Вдруг видит мужик, из дома на краю деревни люди выходят, видно по всему — собираются куда-то, лошаденку в сани запрягают, вещи выносят из сарая. Бабенка меж людьми суетится, то крестит всех, то одежу им поправляет. Смотрит мужик на это, кулаки потирает и усмехается. А люди меж тем собрались, поклонились на четыре стороны, сели в телегу и поехали. Зарычал тут мужик от ярости! Поехали ведь они совсем в другую, противоположную сторону, не догнать, ни кругом обскакать. А бабенка стоит в воротах и платком им машет на прощание. Заскрипел мужик тогда зубами, зашипел по-змеиному. Но потом успокоился понемногу. Стал следить за телегой с людьми. И как только скрылись они из виду на дороге, что вилась через всю деревеньку, подскочил и помчался к дому. Собачонка пегая его первая почуяла, вроде и лаять навострилась, а потом затосковала, заскулила да под крыльцо спряталась. Зыркнул на нее мужик, та только еще глубже схоронилась. Перелез тогда мужик через плетень и пошел по двору. Услыхал он, что бабенка в сарае с коровой разговаривает, усмехнулся и тихонько в приоткрытую дверь вошел. Корова не переставая мычала, забившись в дальний угол стойла, пока он лицом в истерзанную женскую плоть окунался. А выйдя из сарая, зачерпнул мужик пригоршню снега, руки умыл, лицо утер и пошел в дом. Сколько лет он не заходил уже в жилье человеческое? Сколько зим не чувствовал печного живого тепла и запаха опары в кадушке? Тихо было в доме. Осторожно касаясь руками стен сруба, мужик вошел в горницу и замер на месте. Посреди комнаты стояла босая девчушка в одной нижней рубашонке, глазенки у нее огромные, голубые, коса растрепанная, синей ленточкой перевязана, а ротик, как алая ягодка... Обмер мужик сначала, а потом рухнул перед девчушкой на колени и лбом об пол грохнул. — Деда, — тонким голоском позвала девчушка, — а ты мамку мою не видал? Тятя с братьями в город с утра уехали, а мамка ушла корову кормить да пропала, а я сижу тут одна, не кормленная... Люди из той деревеньки потом рассказывали, что в то утро слышали крик да вой, да такой, будто сам сатана в своих грехах каялся. Говорили еще, что напали на крайний двор дикие звери, хозяйку в клочья разорвали, а девчонку пяти годов отроду утащили с собой в темный лес... Отец с сыновьями вернулись через три дня и до конца жизни е смогли уже утешиться от такой потери. А еще говорят, что с той поры стали в тех краях по зиме дед с внучкой по деревням появляться, приедут на санях, волками запряженными, собаки с ума сходят, лаем заливаются, а волки смирно в упряжке стоят, даже не огрызаются. Дед огромный, с длиннющей густой седой бородой, а внучка тоненькая, голубоглазая, губки алые, а коса синей ленточкой перевязана. Вот приедут они в деревню, дед в одной руке держит веточку еловую, бусиками красными украшенную, а в другой — мешок увесистый. Стоит и в бороду свою дивную улыбается, а внучка по дворам бежит да ребятишек созывает, хороводы с ними водит, в снежки да горелки играет, а потом принимаются оба из мешка угощения да подарки доставать, кому петушка на палочке, кому пряник, кому свистульку деревянную, а кому шишку кедровую с петелькой из красной веревочки. Раздадут подарки, сядут в сани, крикнет дед чего-то не по-человечьи и дружно возьмутся волки низкой рысью по дороге. Сказывают даже, будто видали, как санки эти чудесные потом в небеса взмывают и среди звезд сияющих растворяются, только собаки дворовые башки косматые задирают да воют вслед щедрым волшебникам... - 7 - Колька сопит во сне, похоже, и правда разболелся. Санька вздыхает, ворочается. А Тёма смотрит в окошко, за которым едва-едва различимо за высокими макушками елей мерцают звезды на черном небе. — Тёма? А эту девочку случайно не Снегурочкой звали? Что об этом народ в той деревне говорил? — робким шепотом спрашивает Миша. — Ничего не говорил, братец. Ты спи давай, мальчишки вон, дрыхнут давно, один ты дослушал. — А я бы не стал у этого деда ничего брать, душегубец он... — Ты, Миша, мал еще, не понимаешь многого. Тёма снова переворачивается на спину и кладет руки под голову. Кошка, будто поджидала, сразу снова вспрыгивает на лавку и ложится в ногах. — Я вырасту, — твердо говорит Миша, — и пойму. — Вот тогда и поговорим, — зевает Тёма в ответ. Уютное мурчание кошки убаюкивает, тепло от печи волнами расходится по избе лесника, вот-вот уже сон накроет Тёму, уже видится ему тонкая и звонкая девочка с синей лентой в косе, санки, запряженные серыми волками, и вдруг это все взрывается и прерывается оглушительными автоматными очередями: "Быстро! Быстро!", сыплются, словно пули, грубые немецкие слова, и лицо обдает жарким ужасом, и мама кричит: "Тёма! Тёма! Сынок! Мальчишек береги! Бегите, бегите!.." Тёма оступается, падает, вздрагивает и просыпается. Ночь. Тишина. Только ходики тикают. Сказки, конечно, бывают страшными, но жизнь порою еще страшнее.