Looking At You (Looking At Me)

Чжиын, в самом деле, красавица. Она обладает множеством других привлекательных качеств и помимо этого — не поймите Чонгука неправильно. Её песни восхитительны, и она носит почетное звание айдолки вот уже десять лет, и однажды у него и Намджуна состоялся действительно долгий разговор о феминизме, в котором музыка Чжиын не единожды упоминалась, и это правда здорово. Чонгук относится к ней с большим уважением. С превеликим уважением. К сожалению, тем не менее, это вовсе не то, о чем он думает этой ночью, когда ложится в постель. Чонгук пялится в потолок, нависающий над его лицом всего в нескольких сантиметрах, — верхний ярус кровати располагается так высоко, что ошибка в сборке очевидна, но исправлять её уже однозначно поздно. Собственно, Чонгук уже практически никогда и не спит здесь, кроме тех моментов… когда он… Он прикусывает губу. Осторожно, он перекатывается на бок, позволяя своим подрагивающим векам закрыться, когда его рука чуть проскальзывает под резинку боксеров. Лёжа в сумраке комнаты, он чувствует, как его щеки начинают гореть краской, как жар медленно расползается с его скул вниз, по шее, и даже ниже — по коже его груди. Чонгук позволяет нескольким сладким мыслям прокрасться в его сознание — как она притягательно выглядит с красной помадой на губах, с распущенными волосами, как шикарны её длинные стройные ноги. Его грудная клетка словно стягивается, к глотке подступает ком, когда он проводит большим пальцем вниз по длине своего чуть напряженного члена. Это… дурно. Чувство вины пузырится в низу его желудка. Но оно не вынуждает его притормозить и предотвратить дальнейшее развитие своих фантазий. В его воображении мягкая ткань её блузки с v-образным вырезом соскальзывает с её тела, чонгуковы ладони взбегают вверх вдоль плавных изгибов её бедер и нежно, очень нежно — касаются возвышений её груди через бюстгальтер. Чонгуковы внутренности словно скручивает и сжимает, его член твердеет под прикосновениями его пальцев, когда он думает о том, как она могла бы чувственно закусить губу, думает о жаре её маленького тела, разгорающемся под его руками, и о ней — такой хрупкой по сравнению с ним, и вместе с тем — такой взрослой и опытной, и это всё так неправильно, но Чонгук честно не может найти в себе сил, чтобы остановиться. Он думает о том, как она стискивает его волосы в кулак и опускает его на колени. Его плечи представляются ему такими широкими по сравнению с её бедрами; её ногти с аккуратным маникюром впиваются в кожу его головы, её пальчики такие тонкие, но в её хватке ощущается сила. Дрожь скатывается вниз по чонгуковой спине, его сердце буквально попрыгивает в груди от силы собственных сокращений. Он касается подушечкой большого пальца головки своего члена — она стала такой влажной, просто, блять, сочащейся смазкой — и он скользит указательным пальцем под крайнюю плоть и обводит головку по кругу. Его тело сейчас такое — Чонгук задерживает дыхание, прикусывая язык и отворачивая лицо в матрас, в попытке заглушить рвущиеся наружу стоны, — чувствительное. И здесь его мозг наводняется фантазией, в которой Чжиын расстёгивает свой бюстгальтер и спускает лямки с плеч, так что предмет одежды опадает с её груди, и она показательно подвешивает его перед чонгуковым лицом на мгновение, прежде чем отбросить его в сторону, скрестить руки под своей маленькой вздернутой грудью, её нежные тёмные соски прямо перед его глазами, и Чонгук… Он скулит так, что звук дребезжит в его глотке. Густое мутное чувство вины устраивается в низу его живота, когда он начинает всерьез надрачивать свой член. Головка сталкивается с раздражающей тканью боксеров, и Чонгук бессильно вздыхает, его плечи сводит, когда он думает о том, какого это было бы, коснись она носком своей туфли его члена по всей его длине, и… когда это он успел оказаться пристёгнутым воображаемыми наручниками? Но это неважно, совершенно неважно, потому что Чонгук пытается приглушить собственное дыхание, пока его мозг взбивается в пену от мысли о шпильке-стилете прижатой вблизи его члена, о её руке, сжимающей его волосы, и о её горящих красных губах, которые так восхитительно изгибаются, формируя слова: «Ты хороший мальчик, Чонгук-ки?». А после он думает о том, как она опрокидывает его корпус вниз, позволяя ему рухнуть на пол с глухим бух!, как задирает свою юбку и расставляет ноги у его плеч. Его член сокращается в его сжатой ладони, предэякулят извергается из головки и Чонгук старается заглушить свои надрывные стоны в простыни, но понятия не имеет, насколько преуспевает в этом, слишком захваченный мыслью о ней, сдвигающей свои трусики в бок, прижимающей свою горячую и влажную вульву к его губам и толкающуюся, потирающуюся своим клитором о его губы, когда она тянет его за волосы, прижимая его голову к полу, не давая ему ни малейшего шанса вырваться, пока она толкается в его рот… Он кончает с тихим, задушенным и слабым стоном. Чонгук позволяет себе несколько минут пустых размышлений, прежде чем нажать на кнопку-выключатель от лампы, приделанной к раме его кровати. Он осторожно высвобождает кисть из своих боксеров, стараясь не размазать собственную сперму повсюду, и безмолвно подносит её к лицу. Его семя, густое и белесое, покрывает его собственную кожу. Стыд поднимается в его глотке, стискивая голосовые связки и пощипывая в глазах солью. Грустно глядя на собственную сперму, Чонгук нашептывает себе: «Прости меня, сонбэним». Он вытирает руку о грязную футболку, скомканную у изножья кровати, и тут же натягивает простыни поверх головы, пытаясь подавить чувство своего всеобъемлющего позора.

---

— Ты так безнадежно влюблён, Чонгук-ки. Чиминова рука тяжело лежит на чонгуковых плечах, его дыхание скользит теплом по чонгуковой щеке. От него отдает алкоголем, а его щеки румянятся после принятого спиртного. Чонгук отрывисто втягивает воздух, напрягаясь в плечах. Он даже и близко не подобрался к кондиции Чимина, но он, без сомнения, мог бы. — Нет. — Как же, нет, — возникает старший. Он приподнимает голову и устраивает подбородок на чонгуковом плече, его ресницы мелко подрагивают. — Она тебе так сильно нравится. — Ему нравятся девушки постарше, — отзывается Юнги со своего стула, стоящего в противоположном углу их гостиной комнаты. Его ноги перекрещены на уровне колен, он покачивает свой бокал и вино плавно перекатывается из стороны в сторону. — Я же говорил. Чонгук выпрямляет спину, чиминова голова не удерживается на его плече. — Я не влюблён, — бормочет он. Чимин ухмыляется, выбитый из равновесия. — Ты совершенно точно влюблен. — Он тянется вперед и щиплет одну из чонгуковых щек указательным и большим пальцами. Чонгук раздраженно отстраняется прочь, его губы в недовольстве вытягиваются вперед, и он шлепает Чимина по запястью, когда тот пытается вернуть руку к его лицу. — Наш маленький макне Чонгук уже совсем вырос. Взрослый, по уши втрескавшийся, Чонгук-ки. Чимин специально подсаживается ближе, чтобы водрузить свою голову на чонгуково плечо. Намджун, занимающий единственный оставшийся стул в комнате, продолжает бессознательно пялиться в телефон. Чонгук сдерживает порыв громко раздраженно вздохнуть. — Нет у меня никакой влюбленности. — Он отворачивает лицо, чувство вины гулко закипает в низу его желудка. Когда он поворачивается, чтобы оттолкнуть Чимина вбок, то делает это несколько грубее положенного. — Наш малыш, — проговаривает Чимин, всё еще абсолютно игнорируя столь очевидный дискомфорт младшего. Его щеки цветут бурным розовым, его хихиканье чересчур отрывистое и громкое; он, скорее всего, слишком пьян, чтобы заметить. Укол необоснованной злобы пронзает болью чонгуковы внутренности, точно над вакуумом в его животе, где гнездится его стыд, жаркий и стесняющий. Чимин пробегает пальцами в чонгуковых волосах. — Всё в порядке, — продолжает он. — Если твое сердце окажется разбитым, хён всё ещё будет рядом. — Он изгибается в сторону, устраиваясь в более удобную позу, но его руки всё также обнимают Чонгука со всех сторон, спускаясь с его плеч и перекрещиваясь на груди. — Я успокою тебя. Это хёнова работа. Чонгук морщит губы. Он чувствует себя так, словно хочет вывернуть собственное тело наизнанку. — Ладно, — говорит он, в смутной надежде, что такое пассивное согласие заставит Чимина потерять интерес к этому разговору. — Ну же-е, Чимин-а, — вклинивается Юнги. Он наклоняется вперед и ставит свой бокал на журнальный столик. — Хватит приставать к Чонгуку с его фантазиями для дрочки, оставь несчастного ребенка в покое. И в то же мгновение Чонгук весь подбирается на месте. — Я не… — только и произносит он. Чимин на это пьяно хохочет. Юнги красноречиво приподнимает бровь. Намджун зевает, как будто ничего из этого не стоит его беспокойства, но всё о чем Чонгук может думать в этот момент, это то, что он безобразный и гадкий, и он совершил ужасный, непристойный поступок, и каждый его хён знает об этом, они в курсе и Юнги сдерживает тихие смешки, а Чимин заливается хохотом, словно это самая забавная шутка на свете, но это отвратительно. Чонгук просто омерзителен, и он поступил низко и… и… Он поднимается, отбиваясь от чиминовых рук, когда тот пытается дотянуться до него. Он засовывает руки в карманы своего пуловера и бормочет: — Неважно, оставьте меня в покое, — прежде чем быстро проследовать к лестнице, ведущей наверх к его комнате, и громко хлопнуть за собой дверью.

---

Намджун следит, как чонгукова спина исчезает в конце коридора, и вздрагивает, когда дверь, оказавшаяся позади, безотлагательно захлопывается. Он поворачивается к Чимину и Юнги, успокаивающая музыка из онлайн-головоломки, в которую он играл, бодро гудит на заднем плане. — Вы что такое сделали? — Ничего, — тут же отвечает Юнги. Чимин растягивается на всю протяженность дивана, укладывая голову на собственные руки, и практически сбивает лампу с приставного столика, когда перебрасывает свою стопу через другой его конец. — Хён пошутил, что Чонгук дрочет на IU-сонбэним, и он оскорбился. Намджун устало потирает глаза. Он не знает, где сейчас Хосок и Сокджин, — наверняка гуляют где-то, — пока Тэхён спит в комнате, которую он делит с Намджуном, а Чимин с Юнги, оба — в самом разгаре своего уничтожения. Чимин глупо хихикает, всё его лицо светится красным, и он хватает свою голову обеими руками. Всё его тело сотрясается, когда он смеется, его пухлая небольшая задница слегка возвышается над поверхностью дивана. Юнги нужно лишь несколько секунд, чтобы сломаться и поддаться чужому сумасшествию. Намджун вздыхает и трет переносицу. Это не первый раз, когда один из мемберов группы, будучи нетрезвым, умудряется оскорбить кого-то из остальных, и, Намджун более чем уверен, — он не будет последним. — Ты был тем, кто начал всё это, — ворчит Юнги. Тёмное красное вино плещется по стенкам его бокала, когда он вскакивает на ноги, а после шлёпается на диван рядом с Чимином, который хохочет и говорит в ответ что-то совсем неразборчивое. Намджун испускает тяжелый вздох, практически опустошая свои лёгкие, когда поднимается на ноги. Он уверен, что они будут чувствовать себя плохо за всё сказанное, когда протрезвеют.

---

— Чонгук-а? Намджун громко стучит в дверь. Тихое бормотание видеоигры прекращается, зачем сразу следует шумное сопение. Они всемером переехали сюда не так уж давно, и Намджун мысленно подмечает, что двери здесь, должно быть, стоят особенно тонкие. Или… может Намджун просто стоит слишком уж близко. — Да? Момент тяжело повисает в воздухе. Намджун, чувствуя себя слегка пьяным, покачивается из стороны в сторону. — Эм, могу я… я могу зайти? Еще одно мгновение тишины, прежде чем Чонгук бурчит: — Да. Намджун открывает дверь и неуклюже проскальзывает внутрь. Чонгук сидит в кресле за своим столом, игровой контроллер свободно лежит в его ладонях. И будто тяжелая рука с силой сжимает намджуново сердце, когда он видит, как чонгукова грусть становится различимее — в его глазах, в том как он неосознанно легонько дует губы. Пожалуй, это из-за того, что Намджун сейчас чуть-чуть пьян, но… Чонгук выглядит так мило. Так прелестно. Намджуну просто хочется обхватить его руками и крепко обнять, и, может быть, прочитать Юнги и Чимину длинную лекцию о том, что нужно быть добрее к людям, когда они чувствуют себя не в своей тарелке, потому что очевидно, — они перешли некую границу и теперь Чонгук выглядит таким расстроенным… Но это было бы… странно. Чонгук ведь взрослый парень. Намджуну не нужно няньчиться с ним. (Даже если Чонгук иногда кажется их коллективным малышом, их общим ребёнком, это не так… и Намджун не должен так обращаться с ним. Чонгуку положено разбираться с собственными проблемами самостоятельно). — Ты в порядке? — спрашивает Намджун. И всё-таки. Он вполне уверен, что это не считается за телячьи нежности. Просто один друг проведывает другого. Он предусмотрительно оставляет обе руки у себя за спиной, сцепив их друг с другом, и ждет чонгуков ответ, слегка кривя губы, пока Чонгук глядит на него, с крепко прижатыми друг к другу стопами и опущенными плечами. — Да, — произносит Чонгук. И его голос звучит зажато… или, может быть, Намджун реагирует на его мимику и позу…, но он выглядит ужасно подавленным. Более подавленным, по меркам Намджуна, для Чонгука, который подвергся шутливым поддразниваниям о мастурбации. Намджут морщит нос. Это как-то конфузно. — Ты уверен? — спрашивает он. Намджун медленно ступает вглубь комнаты, все также оставляя руки за спиной, когда приближается к Чонгуку, который выглядит… грустным. Чем дольше Намджун вглядывается в выражение его лица, тем больше нюансов он подмечает. Этот скошенный неодобрительный взгляд Чонгука может быть печалью, то как широко открыты его глаза должно быть паникой, а то как нахмурены его брови выражает разочарование. — Ты выглядишь довольно расстроенным? — Я в порядке, — бросает Чонгук. Он швыряет контроллер на близлежащую гору грязной одежды. С болезненным стоном, бурлящим вверх по намджуновой глотке — это спина беспокоит его последнее время, он приседает перед Чонгуком, упираясь коленями в ковёр. — Ты знаешь, — говорит он, кладя одну ладонь на чонгуково колено. После он будет жалеть об этой легкости, с которой последующие слова сорвались с его губ, он станет оправдывать её тем фактом, что он был в том состоянии опьянения, когда тебе весело, что алкоголь развязал его язык и ненавязчиво размыл границы дозволенного в его сознании. — Это как бы. Ты можешь дрочить на что твоей душе угодно, и это не то чтобы. Я знаю, ты, наверное, просто стесняешься, но это не делает тебя плохим человеком. Чонгук резко вдыхает через нос. — Эм, — говорит он. — Я не стесняюсь. — Ну, извини, — вырывается у Намджуна. Он смеется и его собственный голос отдает гулом в ушах. — Прости, я не… Он отрывает руку, будто собираясь покинуть комнату, — Чонгук взрослый человек и он в состоянии привести в порядок свои собственные эмоции, разобраться в своих ощущениях, он всегда может обратиться за помощью, если таковая ему понадобится, — но Чонгук резко хватается за намджуново запястье и удерживает того на месте. — Хён, — говорит он. Когда Намджун встречается с ним глазами, то те блестят от слез, стоящих у ресниц. Обжигающий разряд шока, как молния, пронзает намджунов позвоночник сверху вниз. — Я плохой. Намджун моргает. — Что? — лишь произносит он. И в одночасье чонгуковы слёзы выглядят такими настоящими, готовыми вот-вот политься из глаз, и когда Чонгук набирает воздух носом — то это тихий хлюпающий, мокрый звук, который звучит для Намджуна так разбито и так не похоже на кого-то, кто начал плакать несколько секунд назад, и… блять. Как давно Чонгук был на грани слёз? Намджун просто не заметил этого, когда вошёл? Неужели он нечаянно ступил своими словами на какое-то минное поле? — Ты не… ты не плохой, — говорит Намджун. Его брови хмурятся в замешательстве, когда он тянется вперед, чтобы ободрительно похлопать Чонгука по плечу. Всё его тело Чонгука дрожит под намджуновыми руками. — Это… это нормально. — Нет, — отвечает Чонгук. От него тоже немного тянет спиртным — когда Чонгук говорит, Намджун может слышать этот запах, доносящийся до его лица, слова покидают его рот с жалобным свистящим выдохом. — Я… я не… я думаю о дурных вещах, Намджун, — он вновь шмыгает носом, нервно устраивая руки на своих коленях. Намдужун задаётся вопросом, стал бы Чонгук говорить что-либо подобное, будь он абсолютно трезв, и маленькая вспышка стыда стрелой пронзает его живот. — И мы… и у нас был тот долгий разговор о фе-феминизме, и я… это так плохо, но я всё равно продолжаю делать это, и сонбэ-сонбэним не хотела бы, чтобы я делал… — он совсем затихает, пряча своё маленькое милое личико в ладонях. Намджун прикидывает в уме, сколько конкретно Чонгук выпил. — Это. Намджун одаривает его одним долгим взглядом. Чонгукова грудь шумно вздымается и опадает, пока его голова лежит на ладонях, внезапный приступ плача будто бы уже сошел на нет. По правде говоря, Намджун не знает, что сказать. Не знает, с какой стороны подойти ко всему, что выдал ему Чонгук, и откровенно не понимает, каким образом Чонгук из пятнадцатилетнего мальчика, впервые слышащего как его хёны обсуждают просмотр порнофильма в его присутствии, превратился во взрослого парня, плачущего из-за того, что он временами дрочит, но… — Эм, — многозначительно выдавливает Намджун. Он устраивает обе свои ладони на чонгуковых коленях. Чонгук издает разбитый, жалобный стон. Всё намджуново тело вздрагивает от беспокойства. — Это не… уважение к женщинам не сводится к, как бы… это не о. Что ж. Намджун пялится в пол на бесконечную минуту, пытаясь сообразить, что ему на это ответить. Он никогда не был особенно хорош в изложении своих мыслей в нетрезвом состоянии, и эта ночь не станет исключением. — Ты как бы… Чонгук, ты имеешь полное право думать, что женщины, как бы. Сексуальны. Это нормально? Из Чонгука вырывается тихий неясный звук, где-то в задней части его глотки, который можно принять за несогласие или же это банальное выражение огорчения. — Это другое. Намджун поджимает губы. — Что другое? — тупо спрашивает он. Чонгук на это несколько отчаянно мотает головой из стороны в сторону. Намджун тяжело вздыхает. — Чонгук, это не то, чтобы… ладно. Намджун с ворчанием шлепается на задницу прямо на напольный ковер. Он скрещивает ноги, прежде чем осторожно отодвинуть чонгуковы руки от его лица. Это так неловко. Намджуново восприятие действительности всё же немного искажено, реальность чуть размягчена, но он всё еще осознает, что эта ситуация стесняет. Его желудок мутит от дискомфорта, и, когда подернутые слезами покрасневшие глаза Чонгука ускользают от его встречного взгляда, Намджун чувствует себя практически так же — дурно и беспокойно. Но если Чонгук, несмотря на неловкость, хочет высказаться по этому поводу, значит, думает Намджун, это должно быть важным. Беспокоящим его.  — Я сделал ужасную вещь, — говорит Чонгук. — Я действительно поступил очень плохо и все… все знают. — Никто не знает, — встревает Намджун. — В смысле, ну… — Он переоценивает ситуацию. — Сейчас они, скорее всего, в курсе. Но прежде они лишь догадывались. Дразнили тебя. И единственная причина, по которой они дразнили тебя, это… ты совершенно нормальный, Чонгук, всё абсолютно в порядке. Это не странно. И не плохо. — Это мерзко, — выдает Чонгук. Его плечи приподнимаются, и он вырывает руки из ладоней Намджуна, чтобы вновь спрятать свое лицо. — Я чувствую себя таким мерзким. От этих слов всё намджуново сердце сжимается от боли. Вот дерьмо. Он чувствует себя плохо за младшего — глухое чувство вины медленно вскипает на глубине его желудка, потому что, кроме того, что Чонгук уже охуенно взрослый, это всегда была их ответственность, их шестерых, — кто заводил с ним сложные разговоры и просвещал его в вопросах отношений и секса, и учил уважительному отношению к другим людям, но каким-то непостижимым образом все они умудрились упустить эту одну огромную блядскую деталь… — Чонгук, — вновь заговаривает Намджун. — Ты не должен чувствовать себя мерзко. Это… это не мерзко. Это, правда, нормально. Всё в порядке. Он нервно облизывает губы языком, и… Существует множество ситуаций, в которых Намджун чувствует, словно несет ответственность за Чонгука. И каждый раз он ощущает его намного моложе себя и остальных. Даже при том, что разница в возрасте между ними не столь уж велика, — по большому счету, какие-то три года, — Намджун всегда хотел направлять Чонгука. Помогать ему. Как если бы он действительно был ему братом. — Весь смысл… уважение — это о том, как ты обращаешься с человеком, а не… всё, что происходит у тебя в голове, оно принадлежит только тебе, понимаешь? Чонгук пристально смотрит на него еще будучи в ступоре. — Как бы… — Намджун вздыхает. Он не хочет говорить об этом. — IU-сонбэним. Ты же уважаешь её, так? Чонгук безмолвно кивает. — Что ты… — намджунов язык спотыкается о его зубы, и он замолкает. Он, вполне возможно, сейчас несколько более пьян, чем поначалу казалось. — Ну, что ты, это. Что это значит, по-твоему? Чонгуковы брови хмурятся. — Я думаю, она, эм… она хорошая. Она хороший человек, и её песни правда очень классные, и она работает в музыкальной индустрии довольно долгое время, и её это. Её взгляд на мир и смысл, который она вкладывает в свою музыку, — они действительно очень крутые, и я думаю, что она затрагивает важные вопросы, и… — Но ты же не стал бы, как бы, — прерывает его Намджун. — Не заставил бы её чувствовать себя неуютно? Чонгук одаривает Намджуна таким взглядом, значение которого Намджун не совсем понимает. Он не уверен от того ли это, что сами эмоции Чонгука спутаны, или же это Намджун более чем пьян. Блять. — Нет, — отвечает Чонгук. — Конечно нет. — Если бы ты, например, ударил её… — Я бы ни за что не ударил её, — говорит Чонгук. И его голос такой тихий, а подбородок уткнут в грудь. Он такой замечательный. Такой прелестный. И Намджун признает, ему крайне трудно представить, как Чонгук бил бы кого-то, кроме того — он всегда был таким застенчивым. И таким вежливым. — Хорошо, но, если бы ты, к примеру… — продолжает Намджун. — Ты бы не рассердился, если бы она попросила тебя прекратить? Чонгук утвердительно кивает. — И ты не стал бы, как бы, манипулировать ситуацией, чтобы заставить её продолжать с тобой разговор, если очевидно, что она хочет уйти? Чонгук снова кивает. — И, скажем, если бы ты был… в отношениях с ней. Всё чонгуково лицо густо краснеет. Намджун еле сдерживает желание вытянуть обе руки вперед и пощипать Чонгука за его милейшие щеки. Он чувствует, как пересыхает у него во рту. — Не стал бы. Ну, знаешь, что бы ты там себе не представлял, если бы ты… если то, что ты представлял было, как бы. Я не знаю. Чонгук так пристально смотрит на него, любопытство сверкает где-то на глубине его глаз, и Намджун паникует. — ...Как она зовет тебя папочкой, пока ты шлепаешь её по попе. Чонгук делает такое лицо, что сразу становится абсолютно ясно, что это — и близко не походит ни на одну из его фантазий. Намджун чувствует, что краснеет. Он прочищает глотку. — И она бы такая «нет, я не хочу этого делать», ты бы, ну, понимаешь. Ты бы уважал это, правильно? Чонгук глядит на Намджуна во все глаза. Он медленно кивает в очередной раз. Намджун снова прокашливается. — Хорошо, ну… это всё и есть уважение, понимаешь? Это значит, думать о других людях и стараться понять вещи с их позиции, и может не, как бы… не думать, что ты важнее, чем они. В этом есть какой-то смысл? — Я не думаю, что сонбэним хотела бы, чтобы я… На секунду это звучит так, словно сейчас Чонгук собирается набраться смелости и раскрыть свой секрет, произнести вслух именно то, что он мечтал о ней. Те самые фантазии, что проигрывались в его сознании, когда он прикасался к себе. Крупица дурного предчувствия затвердевает на дне намджунового желудка совсем рядом с волнующимся чувством… любопытства? — что разливается внутри сразу после. Но Чонгук теряет самообладание. — …Думал о таком. Намджун замолкает на долгое мгновение. Какого хрена ему так хочется услышать, о чем таком думает Чонгук? Это… странно. Действительно странно. Он, скорее всего, просто пьян. — Но она никогда не узнает, — говорит Намджун. — И, послушай, как бы… у всех есть сексуальные фантазии. Ну, у большинства людей, вероятно. Вполне возможно, что сонбэним может мечтать о… о… чем-то безумном. Не знаю. Эм, она может, черт возьми, дрочить и думать о… Сокджине. Это возможно на все сто процентов. Мы никогда не узнаем правды. Чонгуковы глаза становятся похожими на блюдца. — Девочки…? — Да, — прерывает его Намджун. — Да, девочки… они… это разговор отложим до следующего раза. Даже чонгуковы губы слегка приоткрываются в изумлении. Намджун поражается, как, собственно, у Чонгука получается оставаться таким невинным мальчиком. И тут он вспоминает, что тот провел большую часть своей взрослой жизни на глазах у общественности и не имел возможности, как таковой, завести нормальные отношения, возможно даже, никогда еще не занимался сексом…, а если и занимался, то это было скромно и непонятно, и скорее всего, довольно неловко. Он никогда не упоминал при Намджуне что-либо связанное с этим опытом. И внезапно, Намджун чувствует себя обидно за Чонгука. Он хочет, чтобы тот приобрел весь этот опыт. Хочет, чтобы он прочувствовал всё на себе беспристрастно, хочет… хочет подарить Чонгуку всё это дерьмо. — Эм, — произносит Намджун. — Но пока… это не относится к тому, что ты думаешь, не оно определяет тебя как личность, понимаешь, а то… то, как ты обращаешься с другими людьми. Он снова разнимает чонгуковы руки и сжимает их в ладонях. — И до тех пор, пока ты относишься к женщинам с уважением… ну, знаешь, ты думаешь о них, как о личностях, и стараешься понять мир с их точки зрения, понимаешь, это… ты можешь дрочить на что тебе угодно. Хорошо? — намджунов язык пробегает по его пересохшим губам. — Это твоё личное дело. Ты не должен переживать из-за этого. До тех пор, пока ты уважаешь сонбэним. Чонгук разжимает рот, и его нижняя губа выдается чуть вперед. — Я уважаю сонбэним, — говорит он. — Правда уважаю. — Ладно, — отвечает Намджун. — Это хорошо. Он придвигается вперед и ерошит волосы Чонгука обеими руками… И если в этот момент в его сознание закрадываются некоторые странные мысли, вроде того каким милым выглядит Чонгук с поблескивающими от слез глазами (они сверкают как бриллианты в полуденном солнце), или то насколько здорово дарить ему душевное спокойствие, насколько приятно перебирать пальцами его волосы, — это всё лишь оттого, что он пьян. Очевидно. Намджуну правда стоит меньше пить. Он безмолвно поднимается на ноги, бормоча что-то про то, что ему уже пора бы спать, — его мысли становятся всё странней, но он не будет делиться этим с Чонгуком, — и рассеяно плетется в сторону двери. Чонгук остается сидеть в своем кресле, его ладони слепо тычутся меж его коленей. Намджун, по большей части, чувствует, что он неплохо справился со своей задачей. Он надеется, Чонгук не станет больше волноваться по поводу своей сексуальности. Он никого не обижает, а в их жизнях и без того достаточно поводов для беспокойства. Чонгук заслуживает, чтобы его оставили в покое и он мог тихо-мирно заниматься своими делами. Намджун находится в процессе активного размышления о том, стоит ли ему поговорить об этом с Чонгуком еще раз, утром, — хотя, это, скорее всего, будет настолько неловко, что он уже не уверен, что ему достанет смелости, — когда Чонгук громко прочищает горло. Намджун останавливается, когда его ладонь ложится на дверную ручку. — Хм-м? — Хён, — говорит Чонгук. Он смущенно поеживается, его взгляд ускользает от фигуры Намджуна и оседает где-то поблизости контроллера, который он отбросил в сторону вечностью ранее. — Тебя я тоже уважаю. За этим следует длинная пауза. Намджун хмурит брови. — Конечно?.. — произносит он, и его голос чуть окрашивается оттенком вопроса. — Я, эм. Я тоже тебя уважаю, Чонгук-а. Чонгук кивает в подтверждение, и Намджун… Он не очень понимает, почему чонгуковы щеки такие красные, почему он не встречается с ним глазами, почему его грудь различимо вздымается и опадает с тяжелыми дыханием… И он всё еще не догадывается, когда тихо прикрывает за собой дверь, когда стоит посреди коридора, и вот наконец оно щелкает. Он замирает, глядя в стену перед собой, сердце подскакивает у него в груди. Чонгук только что подразумевал, что… ? Но Намджун не позволяет этим мыслям зайти дальше. Он чувствует, как горят его щеки, как его внутренности перекручиваются от чувств, которые… которые совершенно точно не подпадают под братские. — О боже, — произносит он. Он говорит это вслух, и его голос, слегка смазанный, эхом разбивается о стены их общежития. — Ладно. Это… Он останавливается, пусто пялясь в противоположную стену. Задумывается, может ли Чонгук услышать его. — Это проблема для будущего меня.