Извини

У Куроко, на самом деле, было очень мало привязанностей или любимых вещей, но каждая из этих связей была прочнее, чем что бы то ни было — Аомине иногда казалось, что всю свою жизнь он тратит на ревность к одушевленным и не очень предметам. Ну серьезно, они живут вместе, в одном доме, спят в одной кровати и иногда делят набор палочек на двоих — потому что Дайки ленивый и не согласен вставать и тянутся за вторым комплектом, если уж откровенно, но близость-то от этого факта никуда не девается и приятно греет душу, — а он сам ревнует своего парня ко всяким чувствам и событиям. Даже к самому Тецу, и это уже походит на настоящее помешательство. Вот, к примеру, маленький шрамик на указательном тонком бледном пальце — с виду обычная неровная полоска, может, чуть светлее основного тона кожи. Ну есть он, эта несуразная закорючка, ну и Бог с ней, пусть себе заживает с течением времени. Так нет, Куроко необходимо погладить его с утра, будто здороваясь с собственным телом через этот маленький портал и прочную связь, а в минуты сладкой тихой меланхолии он бездумно очерчивает его неровный краешек подушечками пальцев, уперевшись взглядом в никуда и как-то очень грустно вздыхая. Дайки совершенно не мог понять, почему вот этот вот маленький изъян, совершенно прекрасный и такой аккуратный, временами получает больше внимания, чем он сам. Хотя, безусловно, был в нем и один удивительный приятный плюсик — когда его сухие шершавые и неаккуратные губы невесомо касались бывшего пореза, Тецуя едва заметно жмурился, пряча нос в широком вороте кофты, и тихонько выдыхал, чуть слышно фырча. Это было так очаровательно, что Аомине был просто не в состоянии удержаться от невесомого чмока еще раз. И он ревнует Тецу к чертовому шрамику на пальце. Или тихий раскатистый гром, когда его уже слышно, но темная туча еще не висит над головой, рокоча до оглушения и лопнутых барабанных перепонок. Тецу никогда не может в такие ночи уснуть и обхватывает Дайки всеми конечностями, забираясь холодными лягушачьими руками под одеяло и прижимаясь практически кожа к коже. Гром гремит, заставляя стекла слабо дребезжать, молнии истошно сверкают, разрезая небеса на неравные части, парня едва заметно потряхивает и дергает из стороны в сторону — ему вроде бы неуютно — не страшно, нет, Аомине бы заметил или прочел по глазам, — но в то же время как-то удивительно комфортно, и дыхание у него замирает от каждого всплеска звука и природной силы. Дайки ревнует своего парня к грозе. А вот еще книга. Даже книжица, потому что состоит из едва ли двадцати страниц, вся потрепанная временем и не совсем примерным обращением со стороны Аомине, корявая и с вырванными страницами, любовно вклеенными обратно на матовый скотч. Что в ней написано, Дайки как-то не смотрел, но Куроко так сильно ее любит, что перечитывает каждый месяц строго двадцать седьмого числа и тихонько млеет от написанных много лет назад слов. Он, наверное, может процитировать ее всю от начала и до конца, вспомнить номер страницы и расположение слова в столбце иероглифов, так еще и мораль расскажет так увлекательно и интересно, что сам вникнешь и даже захочешь приобщиться к великой литературе. Но эта книга забирала Тецу каждый месяц на несколько часов, которые сам Аомине мог с легкостью заполнить собой любимым, и именно по этой причине он ревновал маленького книголюба к не менее крошечной макулатуре. Был еще ночник размером с ладонь в форме звездочки, который никогда не использовался, но хранился, как память о детстве и былых временах, танец изящных пылинок в солнечном свете, от которого тянуло чихать и махать рукой в попытке разогнать чертовых рассадников грязи и неопрятности, и острый выпирающий кадык Аомине, с любовью невесомо поглаживаемый Тецу каждый раз, когда ему выпадала такая возможность — к этому всему Дайки тоже ревновал и прекрасно понимал, насколько это по-настоящему глупо и ничтожно. Ну, может, кроме последнего, все же кадык был его собственный. Но самой большой привязанностью являлась кружка. Большая, широкая, даже в двух руках не помещалась, раскрашенная в мелкие снежинки и елочки на голубоватом фоне, тяжелая, как учебник по высшей математике, и невообразимо ценная. Куроко говорил, что она с ним еще с детства, чуть ли не первая подаренная, собственная, такая пузатая, как аквариум, и удивительно вместительная — по крайней мере, чая туда влезало столько же, сколько и в чайник. Нельзя сказать, что она оберегалась как зеница ока или баскетбольный мяч на поле, но Тецу чашкой безумно дорожил и не позволял даже прикасаться, потягивая чай с умилительным сюрпаньем только из нее. И в маленьких ладонях она смотрелась так символично и тепло, как чужое влюбленное сердце в руках, что слова поперек сказать было нельзя, да и права никакого на это не было. И вот однажды Дайки повредил ее. Вышло все по-настоящему глупо — он просто переставлял ее из сушки в шкаф, отвлекся на несколько секунд на шикарный данк в исполнении сильного игрока из сборной Канады и ослабил хватку; кружка треснулась о жесткую раковину и пошла мелкими трещинками, едва заметным и будто бы даже узорчиком. Но Куроко-то знает, как выглядит его любимая чашка, и только через несколько минут Аомине начинает осознавать весь масштаб катастрофы, необратимой и буйной — парень вернется домой под вечер, уставший и истощенный, захочет выпить успокоительной ромашки перед сном, и… И все. И нет спокойствия, тихих вечеров с почти невесомым телом на коленках и прижатым к шее холодным кончиком носа. Нет полуулыбок и едва слышных фырчаний. Нет поцелуя в щечку на ночь, в конце концов! И это просто потому, что глупая чашка решила не вовремя и совсем неэлегантно выскользнуть из рук. Чтобы ее побрало. По возвращению Тецу Аомине ведет себя тише воды ниже травы: ходит на цыпочках, снижает громкость с матчем на ноутбуке до минимума и бросает косые взгляды на парня — тот переодевается, влезая в давно отвоеванную у Дайки футболку, ставит пищащий чайник и разогревает остатки рагу из холодильника, что-то тихо напевая себе под нос. У Куроко одухотворенное выражение лица, легкий блеск в глазах и покачивающаяся походка с легким нечетким мурлыканием, и все это такое домашнее и замечательное, что Аомине в который раз ощущает себя самым последним засранцем и тихо бьется головой о ладонь в приступе неуверенного самобичевания. Мурлыканье прекращается с выключенной кнопкой чайника и бульканьем горячей воды, и Дайки в этот раз хочет спрятаться куда-то под диван или вообще в другую комнату, лишь бы не слышать этой тишины и краткого расстроенного выдоха. Палочки стучат по тарелке совсем безрадостно, и он отказывается от предложенной порции резким покачиванием головы — мстит сам себе, хотя в животе настойчиво бурчит умирающий кит. Тецу ничего не говорит, устраивается на диване рядышком и тихо записывает что-то в тетради — из университета, наверное, — и сам этот скрип звучит расстроенно и почти обвиняюще. Аомине не знает, что ему делать — хочется и извиниться, и броситься искать новую кружку, и пафосно сказать, что таких чашек в его жизни будет еще миллион, но решает отказаться от последнего варианта. Он неуверенно спускается на пол и встает на коленки, шебурша ворс ковра, и прислоняется своим лбом к чужому, прикрывая глаза. — Что ты делаешь, Аомине-кун? — удивленно интересуется Куроко и перекладывает конспекты на поверхность дивана, чтобы ненароком на смять или не запачкать чернилами из ручки. Он слабо бодается и тоже закрывает глаза, пытаясь хоть что-нибудь понять. — Я читал, что кролики так извиняются друг перед другом, — неуверенно бормочет Дайки и жмурит глаза еще сильнее, боясь их открыть хоть на мгновение. — Это за чашку. — Это ты где, в детской сказке прочитал? — насмешливо спрашивает Тецуя и слабо фырчит, потираясь носом о нос — непозволительная роскошь и совсем невесомая нежность, которой он не особо привык делиться. — Ну да, — смущается ответа и вообще всей ситуации Аомине, пытаясь отпрянуть назад и извиниться по-настоящему. А то как-то глупо получилось. Куроко коротко целует его в лоб и успокаивающе треплет волосы на затылке, а потому Дайки чувствует себя совершенно прощеным и от того счастливым до невозможности. — Но новую кружку ты мне все же купишь, — серьезно делится Тецу, а все еще сидящий на полу Аомине согласно кивает — конечно купит. Может, даже не одну. Ну чтобы наверняка.