Про собак и не только

Кугуар умирал. Как всякий большой и сильный зверь, привыкший повелевать всем вокруг, всегда справлявшийся с любой напастью и остерегавшийся лишь охотников с их далеко бьющими ружьями, он совершенно пал духом, когда оказался беспомощен. Немудрено, ведь на него ополчилась сама земля. Небольшую пещеру в горах, где он устроил себе логово, глубокой ночью постигла та же участь, что и сами эти горы: сила, их создавшая, пробудилась ото сна. Землетрясение разрушило ближайшие поселения людей, рассыпало в прах казавшиеся незыблемыми утёсы и скалы. Обвалился и свод пещеры, ставшей жилищем кугуара. Он ринулся было наружу, но крупный камень ударил его промеж ушей, погрузив во мрак. Когда сознание вернулось к нему, он обнаружил, что вход в пещеру завален обломками скал и сузился так, что выбраться отсюда смогла бы только мышь. Или кролик. Сам же он мог высунуть наружу лишь нос — плечи уже застревали, а откинуть прочь гранитный валун кугуар был не в силах, сколько ни скрёб когтистыми лапами землю. Родная пещера стала для него ловушкой, хотя сам он почти не пострадал. И вот, проведя три дня и три ночи без питья и еды, он почувствовал, что слабеет. Ощутил приближение смерти, безмолвно вставшей рядом, как встал бы охотник над попавшей в капкан жертвой. Но прежде смерти к нему пришёл койот. Кугуар, как любой могучий хищник, с пренебрежением относился к этим падальщикам, не брезговавшим мышами и лягушками, полуразложившимся на солнце трупом антилопы или бизона. Койот нипочём не посмел бы приблизиться к логову кугуара, если бы не бедственное положение, в котором тот очутился. Кугуар зарычал от бессильной злобы, когда увидел тощий силуэт койота на гребне разрушенной скалы. Тусклая рыжеватая шерсть пришельца свисала клоками с боков — он то ли болел, то ли линял, клыкастая пасть растянулась в вызывающей усмешке. Услышав рык кугуара, койот оскалился ещё пуще, а потом приблизился ковыляющей трусцой. На шее у него запеклась кровь — должно быть, шкуру рассёк острый обломок камня. Кугуар зарычал громче, но наглеца это не остановило. Его жёлтые глаза победно сверкнули, и, подобравшись в прогалине у входа в пещеру, он принялся скакать, словно беззаботный щенок, делая вид, что ловит свой блохастый хвост. На самом деле он дразнил беспомощного врага, который от этого пришёл в бешенство. Его рык снова сотряс ущелье, но койот и ухом не повёл. В последний раз перекувыркнувшись, он разлёгся на полянке, словно отдыхая после удачной охоты или случки. Он, не будь дурак, не подходил к пещере ближе, чем на десяток шагов, пока кугуар в бессильной злобе рвался наружу, царапая камни когтями. Койот же напоследок задрал все свои четыре костлявые лапы кверху, лёжа на спине. Потом перекатился набок, встряхнулся и легко вскочил. И помчался прочь, оглянувшись лишь однажды, и его острые зубы снова блеснули в издевательской усмешке. Кугуар проводил его яростным взглядом, тяжело дыша, и уронил отяжелевшую голову на изодранные лапы. Он надеялся, что наглец не появится здесь больше, ведь пролезть в пещеру, чтобы поживиться останками врага, не смог бы даже такой худой и вёрткий зверь. Но назавтра койот снова возник на прогалине у логова. И в зубах у него был кролик. Безжизненно повисший окровавленный кролик с перекушенным горлом. Кугуар не поверил глазам — койот играл со своей добычей, подкидывая её вверх и снова хватая на лету. А потом он ловко бросил измусоленную тушку прямо под нос кугуару. Тот едва не взвыл, ощутив манящий запах свежей крови. Запах жизни! Ухватив тушку мощными челюстями, он рвал её и глотал куски, не жуя, чувствуя, что с каждым мгновением его собственная кровь быстрее струится по жилам. Наконец он проглотил последний кусок и облизнулся, во все глаза уставившись на койота. Вернее, на то место, где только что был койот. Но там лишь медленно оседали поднятые его сумасшедшей пляской бурые песчинки. Койот исчез. Он приходил ещё дважды — утром следующего дня, едва рассвет залил горы золотым сиянием, и к вечеру — плохо различимая тень в сгущавшемся синем сумраке. И оба раза в зубах у него был кролик, с которым он больше не играл, лишь подсовывал под самый нос запертому в ловушке измождённому кугуару. И исчезал так же мгновенно, как появлялся. А ночью снова случилось землетрясение, едва ли не более разрушительное, чем предыдущее. Люди в приграничных городках лежали в пыли возле своих жилищ и молились Пресвятой Деве. Но сила, запершая кугуара в ловушке, на сей раз уничтожила её — камень, заваливший вход, рухнул сам и покатился вниз по склону, выбивая огромные вмятины в пересохшей земле. Кугуар же вновь остался невредим. Когда колебания земной тверди утихли, он, хромая, выбрался из разрушенного логова и побрёл к ручью. Вернее, к тому месту, где прежде из-под красной скалы бил родник, превращаясь в ручей. Кугуар надеялся, что вода проторит себе дорогу даже среди россыпи камней. Так и случилось — он ещё издали услышал её плеск, долго лакал живительную влагу, а потом лёг прямо в ручей, чтобы вода обмывала его измождённое тело, пропитывая шерсть. Наконец он поднялся, встряхнулся и, тяжело ступая, побрёл прочь. Он знал, что именно сейчас не встретит никаких охотников или других хищников. Но он хотел встретить койота. Чтобы перегрызть ему горло или хотя бы ещё раз посмотреть в жёлтые смеющиеся глаза. Если бы он был человеком — например, пастором из разрушенного городка, — то сказал бы, что это сама здешняя земля предстала ему в облике койота. Жёлтая земля, жестокая, животворящая, жадная, благословенная. Но кугуар был всего лишь зверем. Койота он не нашёл.