Глоток из чаши

Юкичи всего на один-единственный миг увидел по-детски умоляющее, кажущееся искренним лицо Мори и дрогнул. И уступил, хотя изначально не собирался, бесконечно подбадривая себя мысленными образами хороших, светлых людей, что сейчас стоят за его спиной. Даже они не помогли воспротивиться странной магии, связавшей с треклятым Мори Огаем, которого Юкичи, в случае настоящего желания убить, был способен разрубить надвое без особых усилий. С признающим это превосходство Мори, будто твердо знающим — это самое признание и станет его щитом. Подставляться под удар — такой вероломный, особенно учитывая трогательно, будто в попытке отыскать помощь, тянущуюся к руке руку — было безумной глупостью. Почти безумием, учитывая, что само это слово по своему смыслу указывает на отсутствие ума. Юкичи давно ничего не мог поделать с тем, что сам, кажется, еще невменяемее Мори. С далекой теперь поры их знакомства, когда запах железа и крови, источаемый чужой кожей, переплелся в восприятии с удовольствием, утонченным и будоражащим, стоящим любой цены. С желанием дать Мори то, что он хочет. Пусть и ценой собственной боли. Скальпель вонзился в мышцы легко, как палочки в плошку риса. Глаза налились темнотой, размывшей постаревшее лицо, но не утратившее яркого, гипнотизирующего блеска. От железа и крови вскружило голову, как после дюжины порций саке. Если считать каждую за год — как раз хватило бы смочить губы в честь каждой годовщины знакомства. В честь дня, когда Юкичи утратил разум, бессильный в дальнейшем избавиться от навязчивых и всепоглощающих мыслей о беспринципном и коварном человеке, чье лицо иногда становилось невинным, словно у ребенка, мимо просьб о помощи которого Юкичи был бессилен пройти. И таким... притягательным. Не испытав еще на себе этого притяжения, Юкичи пил из двух чаш. Недолгая пора детства и почти беспечного обучения была первой, отдающей сладким чаем и подслащенным молоком. Лакомства, сменившие собой отдающий смертью привкус металла, свойственный крови — работа на правительство была жестока. Совсем как поступки Мори. Что он подлил Юкичи в чашу, чем сумел отравить тело, что без новой дозы этого яда оно становилось будто бы не своим? Сложно определить — у поцелуев Мори, у его кожи всегда был разный вкус. Их богатая палитра свивалась в змеиный клубок, численность в котором не сосчитать. Четкими и неизменными были лишь металлический, по-родному привычный запах и привычка Мори отслеживать длинными тонкими пальцами и языком застарелые рубцы на коже — следы самонадеянной неопытности, досадные недоразумения, число которых до знакомства с Акико Есано умножил и сам Мори, зная, что Юкичи его все равно простит. Было ли это профессиональной деформацией — испытывать странное удовлетворение, оставляя на чужом теле следы? Вспомнить только восторг, с которым Мори потом сам же накладывал швы на оставленный на плече Юкичи глубокий порез — удовлетворенное, почти счастливое лицо, хотя не хороший ли секс, предваряющий его появление, был причиной? Или одной из граней его безумия была необходимость помечать свое, причиняя боль? Было ли возможно и в самом деле испытывать гнев, принимая заслуженность этого пореза в качестве платы за вину — это же Юкичи сам навалился, сковывая движения Мори, запуская руки ему под одежду, припадая ртом к запрокинутой шее... Он всегда был физически сильнее, не только теперь — Мори будто специально напоминал об этом, заставляя вновь переживать эти мгновения и снова побеждая. Жажда усилилась вместе с предчувствием второго удара. Перед глазами начало проясняться — Мори казался настороженным и обиженным, будто искренне негодующим над тем, что это Юкичи сам виноват, что теперь придется его убить. Тем, что не сделался для города кем-то таким же важным, как сам Мори. Юкичи нечего было противопоставить этому: он и правда был виновен. Он хотел этого, они оба хотели, чтобы Юкичи продолжал пить из чаши. Только хитрый Мори всегда выставлял виноватым Юкичи — даже когда он сам хотел секса, всегда добивался того, что в его процессе на коже и на одежде оставались рисунки из крови. Между прочим, из крови Юкичи. Каким же спасением тогда казался чайный напиток из чаши главы детективного Агентства. Пусть иногда и чрезмерно горчащий, и обжигающий — первое время он так удачно смывал безумное послевкусие от увлечения Мори Огаем. Но лишь до очередного свидания. И это совсем перестало помогать теперь, когда Мори часто и глубоко дышал рядом — словно после оргазма. Юкичи сморгнул, и влажные от пота ресницы дрогнули в сумрачной пелене частоколом ножей. Похожими Есано будет добивать его, чтобы затем листопадно шуршащая туча бабочек бесследно оттерла с кожи следы нанесенной сейчас Мори раны. После этой их сегодняшней встречи следов не останется, по крайней мере на теле. Возможно, Мори даже огорчит это. И тогда он, подчеркнуто-вежливо называя Юкичи на «вы», придумает очередную ложь, которой Юкичи, в общем-то, хочет. Как сегодня — он обманулся, зная, что его непременно обманут. Не собираясь умирать, собираясь лишь дать Мори повод выставить себя виноватым. Ведь сам Мори ни за что не позволит сбежать на тот свет от возможности хорошенько поквитаться при следующей встрече за возложенную на Юкичи вину.