Nowhere in particular

Октябрь, 1988. Южная Корея.

— Чимин! — пронзительный крик проносится по дому, отражаясь от стен и разрываясь в трещинах деревянных лестниц и замочных скважинах. Пак Хёрим вешает свое шерстяное пальто на вешалку, взволнованно шаркая по узкому коридору, убирая с лица рыжеватые волосы в идеальном беспорядке, взъерошенные октябрьским холодным ветром. Её красная помада была сцелована, а бледная кожа от шеи и вплоть до кончиков ушей покрыта ярким румянцем. Крик женщины снова пронзает тишину дома: — Чимин! — за возгласом не слышится эхо, так как звук поглощён толстым цементом, а лицо Хёрим искажается в замешательстве буквально на секунду, лоб её заполняется складками, неподходящими молодо выглядящему лицу. Она бросает ключи и белые жемчужные серьги, полученные от её матери, на полку рядом с вешалкой. — Чимин? Заострённые каблуки туфель из лакированной кожи тёмно-синего цвета цокают по паркету, напоминая капли дождя, стучащие по крыше дома, пока их бездумно не бросают рядом с элегантными ботинками на шнуровке, которые еще неделю назад будто умоляли быть купленными в пыльном бутике ачжуммы Чхвэ. Две лампочки свисали с потолка, слабо моргая. Хёрим теперь поднимается вверх по лестнице, каждым движением заставляя шёлковую ткань платья болтаться вокруг икр её ног, а деревянный пол — скрипеть под босыми ногами женщины. Подушечки её пальцев соприкасаются с жёсткими перилами, постукивая по дереву, пока она поднимается всё выше и выше, в конечном счёте дойдя до второго этажа. На пухлых губах с остатками помады винного оттенка наконец-то появляется улыбка, когда она видит тонкую полоску тёплого, жёлтого света, заметную сквозь щель между полом и закрытой дверью спальни сына Хёрим. Она стучит. Один раз, два раза, костяшками пальцев издавая еле слышный звук, не получающий ответа. — Чимин? — смиренно зовет женщина, совсем немного поворачивая дверную ручку. Дверь открывается со слабым скрипом, позволяя новой волне теплого света осветить тёмные стены коридора и левую сторону лица Хёрим, от линии волос до подбородка. Она просовывается в комнату, выпуская из четырёх стен комнаты всё больше света. Женщина будто почувствовала, как он прикасается к ее рукам и ногам. — Чимин-а, ты что, уже уснул? — она мягко шепчет, когда видит свернувшуюся в калачик фигуру своего сына, что лежит на толстых хлопковых простынях, повёрнутую спиной к двери. Хёрим смотрит, как его грудь поднимается с каждым вздохом, пока тёмные волосы прижаты к пружинистому матрацу. Всё ещё не получая никакого ответа, она посылает последнюю улыбку в сторону своего сына, после чего выключает свет и в конце концов закрывает дверь снова. Тонкая полоска света теперь бесследно исчезла. Хёрим снова почти беззвучно ступая босыми ногами по деревянным ступенькам спускается вниз. В это время Чимин резко открывает глаза, лицезрея теперь уже полностью тёмные стены своей комнаты, освещённые только холодным лунным светом, едва касающимся губ и кончика носа парня. Чувство вины и стыда появилось где-то на задворках его сознания. Он даже не может посмотреть в глаза своей собственной матери. Пак просто устал притворяться, что не замечает фиолетовых пятен и укусов на бледной шее Хёрим, следов присутствия незнакомцев, мужчин, что не являются его отцом. Поэтому ему остаётся только смотреть на свои кактусы на подоконнике, видимые из-за лёгкого свечения луны. Он так и лежит некоторые время. Может даже несколько часов. Слышит включённую раковину в ванной, слабый скрип открывающегося ящика там же и тихий топот в коридорах, закончившийся закрытием другой двери, неподалёку от комнаты самого Чимина. Луна к тому времени поднялась гораздо выше в небе, уже окутанная тёмно-серыми облаками. Чимин вздыхает, перекатываясь на спину. Ещё один вздох, и он всё же поднялся в сидячее положение. Его волосы в полном беспорядке - тёмные пряди либо прижаты, либо хаотично торчат, а широкий, заношенный воротник свитшота свисает с одного плеча. На его лице уже скорее глаза над мешками, чем наоборот, потому что они выделяются даже несмотря на то, что в комнате почти кромешная тьма. Парень поднимается с чувством тяжести в груди и неприятного покалывания стопах, как только последние соприкасаются с полом, и Чимин в полной тишине шаркает по полу до кухни. Юноша быстро бросает взгляд через своё плечо, перед тем как сесть за обеденный стол и взять в руки домашний телефон. Он издавал причудливые звуки с каждым вводимым номером, но последний звук, оповещающий о соедении казался даже слишком громким для ночной тишины. На другом конце линии слышится шорох, и Чимин понимает, что его звонок был принят. Теперь он не может не чувствовать себя чуть менее одиноким, чуть менее грустным. — Коротышка, — отвечает чуть приглушённый, хриплый голос, заставляющий в груди Чимина цвести подсолнухи, совсем неожиданные для него (в такое-то время года), — Что-то случилось? Разве ты уже не должен спать в это время? В любой другой день Чимин бы закатил глаза на такое замечание, но сегодняшний был другим. Парень чувствует себя побитым, немного хилым в костях и немного слабым в сердце. Свободной рукой он зацепляет отлупившуюся белую краску на столе, оставляя некоторые места пустыми. Чимин сглатывает ком в горле. — Заберёшь меня, хён? — хрипит он с надеждой, глядя на оказавшуюся под его ногтями краску. — Забрать тебя? Уже давно заполночь, Чиминни, — в голосе слышно лёгкое поддразнивание. И Чимин знает. Знает, что уже поздно и даже звонить в такой час — это уже ненормально, Чимин знает, он знает, но… — Мне насрать, хён, — тихо шепчет, — Пожалуйста. И через секунду он получает в ответ только громкий выдох на другом конце линии, громкий выдох прямо перед: — Надень что-нибудь потеплее. И это именно то, что делает Пак. Тихо пробирается по узкому коридору, берёт грязные ботинки и флисовую кофту уродливого красного цвета, которую бабушка подарила ему на прошлый День рождения. Свободные штаны еле достают до ботинок, а рукава свитшота торчат из-под кофты, почти доставая до кончиков пальцев. На улице перед его домом нет ни души или хотя бы намека на какую-то жизнь на ней. В окнах соседей Чим видит разве что выключенный свет и задёрнутые занавески. Где-то с минуту парень дрожит, и его зубы стучат совсем немного, но потом он забывает о холоде напрочь, увидев приближающийся всё ближе жёлтый свет, в аккомпанементе с рёвом двигателя. Поцарапаная машина останавливается прямо перед Чимином, и из окна высовывается чья-то голова. Мин Юнги обнажает дёсны, улыбаясь младшему с водительского сиденья. — Запрыгивай, коротышка, — и Чимин сразу же забирается на пассажирское место. Младший даже не замечает, что улыбается, пока не захлопывает за собой дверь и откидывается на сиденье со вздохом. Оба парня слегка подпрыгивают на месте, услышав очередной рык двигателя. Юнги берётся за руль чуть крепче, ногой нажимая на педаль газа. — Дальше мы направляемся, — громко объявляет он, — в никуда, — улыбка Чимина только увеличивается, — Пожалуйста, пристегните ремень безопасности, сэр. Как только они начинают ехать, всё, что Чимин может делать — это смотреть на то, как почтовый ящик его дома медленно отдаляется от них и исчезает за рядом других; какие-то окрашены в синий, какие-то в белый. И то, что за ним остаётся — остаётся вместе с глупыми проблемами, о которых Пак может забыть на пассажирском сиденье поцарапанной машины Юнги. Холодный ветер свистит, проходя сквозь наполовину открытые окна, которые не двигались по причине их поломки. Чимин теперь выглядет как еще больший беспорядок: тёмные пряди развиваются на ветру, а щёки покрыты румянцем из-за неприятной прохлады. Прямо рядом с ним Юнги усиленно пытается удержать кепку на месте, козырёк которой свисает на его затылке, а застёжка прижата к его открытому лбу. Он сфокусирован на дороге, глядя на то, что вообще можно увидеть под светом передних фар. И Чимин откидывает голову назад, закрыв глаза, потому что за окном кромешная тьма, и смотреть туда просто бессмысленно. Он чувствует себя легко вот так вот, с Юнги по левую сторону от себя, пока по радио приглушённо играет «Young Love» от Yangpa, время от времени прерываясь из-за хренового соединения. Чимин чувствует себя свободно, немного меньше беспокоясь о том, что происходит дома, пока он едет в конкретно никуда, просто сидя на четырёх колёсах, проезжая по улицам своего района и ещё дальше загород. И через несколько секунд он открывает глаза, ресницы слегка подрагивают, и поварачивает голову совсем чуть-чуть, только чтобы старший появился в его поле зрения. Глаза Юнги всё ещё сосредоточены на дороге, одна его рука держит практически улетающую с его головы кепку, а вторая — крепко за руль. Чимин пытается спрятать улыбку. — Хён? — в ответ он получил только мычание, низкое и сердитое, — За сколько мы сможем добраться до пляжа? — мягко задаёт вопрос, всё ещё глядя на ничего не выражающее лицо старшего: мягкий кончик носа Юнги, изгиб его губ. Через долю секунды его голова поворачивается, на лице застыло удивлённое выражение: — Минут двадцать, я думаю, — он бормочет в ответ, — Зачем? Хочешь пойти голышом искупаться? Чимин усмехается, громко выпуская воздух через нос, пока его глаза сужаются. — Нет! — он громко восклицает, конечно, не принимая ничего всерьёз, потому что Юнги определённо точно шутит. Но его глаза продолжают изучать старшего, теперь тоже улыбающегося, — Я на волны посмотреть хочу, — наконец-то выдаёт Чимин. Юнги даже не отвечает на это, и когда Чимин поворачивает голову, глядя на дорогу, магазины, мимо которых они проезжают, машины и даже людей в такой час, он всё ещё не получает ответа. Юнги даже не отвечает на это, но каким-то образом у Чимина появляется чувство, что они отправляются в сторону пляжа в любом случае. Как бы то ни было, абсолютно уверен в этом он только почуствовав запах моря: соль, проносящаяся по воздуху и подхватывающая с собой запах влажного песка. И как только Чимин слышит громкий крик чаек, его глаза расширяются, лицо будто светится изнутри, а сам он уже готов в восторге выпрыгнуть из машины и бежать. Они останавливаются недалеко от берега, и Юнги даже не успевает выключить двигатель, как Чимин убегает, оставляя старшего в компании разве что громкого хлопка машинной двери. И он клянётся, что увидел как несколько чаек улетели из-за неожиданного громкого звука и резких движений младшего. Потому что Чимин не теряет ни секунды и бежит по деревянной дорожке с горящими глазами. Его ботинки собирают всё больше грязи с каждым шагом ближе к берегу. В свою очередь шаги Юнги более спокойные и сравнительно медленные, оставляющие за собой устойчивый ритм, следующий за постукиванием, созданным Чимином. — Чимин-а, ты притормозишь хоть когда-нибудь? — Юнги кричит в сторону младшего, пока тот бежит к берегу. Каждый шаг даётся ему всё тяжелее, так как ботинки проваливаются в песок, будто два тяжёлых камня. И луна находится прямо над макушками их голов, отсвечиваясь на поверхности воды, неспокойные волны быстро поднимаются наверх, практически сразу же опускаясь обратно. Сильные порывы ветра проходят сквозь песок, поднимая некоторые песчинки и забирая их в широкое море. Волны уносятся всё дальше и становятся слабее, когда достигают берега, накатываясь на песок и унося за собой ракушки и маленькие камни, что уже украшены рифлёностями и выемками от каждого прикосновения с водой. И еще здесь есть Юнги, чья кепка повёрнута задом наперёд, а ботинки тонут всё глубже в песок, пока тот не отводит взгляда от Чимина всего в нескольких метрах от него. Младший громко выдыхает, пока носы его ботинок покрывает вспененная солёная вода, а ветер прижимает одежду как только можно ближе к его телу. Кажется, соль стирает все его воспоминания напрочь и забирает с собой заботы и размышления, поэтому Чимин просто падает на песок, позволяя тому впитать тонкую фигуру. Юнги хмурит свои тёмные брови, увидев Пака, разложившегося на песке как морская звезда: — Серьёзно, Чимин? Сейчас? — он спрашивает вслух, пока приближается к младшему, остановившись прямо рядом с ним. Последний, в свою очередь, даже глаза не открывает, — Чиминни, — он зовёт еще раз, — Ты заболеть можешь. То, чего он совсем не ожидает — это надутые губы и последующее: — Мне плевать. И то, чего не ожидает Чимин — это глухой звук рядом с собой, оповещающий о том, что Юнги лёг рядом с ним, глядя в никуда конкретно. Может на луну? А и на какое-то время между двумя молодыми людьми полная тишина, пока их мысли медленно уплывают всё дальше. Пока Юнги не осмеливается хрипло спросить: — Что случилось, Чиминни? Чимин знает, что бесполезно говорить Юнги, что ничего не случилось, потому что тогда они бы не были там, где они находятся прямо сейчас, лёжа рядом на песке посреди ночи, если бы всё было в порядке. Чимин знает, что бесполезно говорить Юнги, что ничего его не беспокоит, потому что тогда он бы, для начала, не позвонил даже. Чимин знает, что бесполезно лгать прямо сейчас, но он не может не рассматривать это как вариант. Вместо этого, он ничего не говорит, и может быть это было хоть немного мудрее. Брови Юнги всё ещё нахмурены, он спрашивает: — Это снова твоя мать? — Чимину хотелось, чтобы эти слова просто испарились в воздухе, вместо того, чтобы вгрызаться в его мысли как отвратительные паразиты. Младший вдыхает, подрагивая, а затем выпускает долгий, поражённый выдох. Он чувствует как начинают гореть и наполнятся солёными слезами его глаза. И он так хотел бы, чтобы эта солёная вола тоже принадлежала морю, а не ему. — Она просто… — со слабостью в голосе начинает он. Но заканчивает также быстро, как и начал. И теперь Чимин чувствует, как большие капли стекают по его щекам, а из груди вырывается ужасный всхлип. Он не ожидает, что Юнги придвинется к нему ближе, также как не ожидает, что его обнимут со спины, но это именно то, что делает старший. Чимина немного неуклюже убаюкивают, пока он начинает плакать с новой силой, чуть ли не давясь собственными словами. — Я… Я не знаю, сколько ещё мужчин она хочет повстречать! — он почти срывается на крик, но поглаживание по голове заставляет его успокоиться и закрыть глаза крепче, — Я не хочу уходить от неё, как это сделал мой отец, и также не хочу… — сопение, резкий вдох, — как Джихён, не хочу оставлять её, как Джихён. Юнги тихо вздыхает, ещё раз погладив волосы Чимина. — Твой брат не покинул её, Чиминни, он… — Да, он сделал это! — его хрипло прерывают на середине предложения. Ещё один вздох. — Он просто уехал в колледж, — Юнги ласково напоминает ему, — Он не исчез. — Но… Но для неё его теперь тоже нет, — Чимин снова хрипит и теперь резко становится гораздо более хрупким, похожим на фарфор в этой темноте, что накрывает их обоих, — И теперь у неё вообще никого кроме меня нет, — слабо продолжает он, — и мне нужно работать на двух работах одновременно, чтобы содержать её, потому что у неё самой на уме только способы найти очередного мужика, который всё равно уйдёт на следующее утро. — Не говори так, Чиминни, — слышится в ответ, — Твоя мать тоже много работает, чтобы позволить тебе всё, в чём ты нуждаешься. И Чимин не знает, что на это сказать, его чувства и эмоции смешались с массой мыслей, крутящихся в голове. Внезапно он чувствует себя ужасно за то, что так не сдержался, за то, что озвучил такие мысли о своей собственной матери в уютной ночной тишине. Внезапно Чимин заскучал по своему младшему брату, Джихёну. Внезапно холодная ладонь Юнги, прижимающаяся к его щеке заставляет его хотеть заплакать ещё раз, немного безобразнее, немного сопливее. — Я знаю, что ты скорее всего чувствуешь себя истощённым, — Юнги начинает снова, так и не дождавшись ответа, его голос низкий и сиплый, а бедное сердечко Чимина кажется скоро этого не выдержит, — но ты единственная поддержка своей мамы сейчас, и я безумно тобой горжусь, Минни. Слова заставляют перевернуться что-то в желудке Чимина, и это ощущается почти также, как только что открытая банка тёплого мёда, будто сладкая жидкость покрыла абсолютно всё, и повсюду разнёсся аромат, немного одурманивающий его чувства. Кончики его ушей краснеют, и он робко придвигается ближе к Юнги, пряча нос в изгибе шеи старшего. А тот слегка дрожит, когда холодный кончик носа прикасается к его коже. — Хён, — Чимину теперь хватает сил только на тихий ропот, — что если однажды я не смогу больше содержать или поддерживать её? — он спрашивает после получения негромкого мычания в ответ. Юнги смотрит вверх на облака, окутывающие луну, почти забывая о песке под собой. — Не думай так, Чиминни, — он мягко шепчет, а в груди у него начинает щемить, когда Чимин прижимается ещё ближе, — То, что важно сейчас — это настоящее время, и я могу сказать, что ты вполне отлично справляешься с тем, что делаешь на данный момент. — Хён, да прекрати ты меня восхвалять! Юнги только гордо посмеивается и отвечает: — Ну это правда, — он вздыхает. Куда делся весь воздух? — Прими хоть небольшой комплимент, коротышка. — Знаешь, — начинает Пак, морща нос, — ты явно не в том положении, чтобы называть меня низким, хён. — Что это было? — он саркастически вздыхает, — Во мне вселенское могущество! — на что Чимин только хихикает. Они продолжают смеяться, позволяя звукам раствориться в воздухе и быть унесёнными волнами, что бьются о берег. Чимин снова смотрит в небо и, вздохнув, обнимает талию Юнги левой рукой. Влажные дорожки от слёз медленно начинают засыхать. Его взгляд всё ещё сосредоточен конкретно ни на чём, а сам он мурлычёт мягкое: – Спасибо, что делаешь меня счастливым, Юни-хён, – на этом моменте (возможно) Юнги слегка подавился, а его щёки (возможно) вспыхнули ярко-красным. – Кхх, серьёзно? Прекрати лстить, пока я тебя не ударил! Слова затихают к концу предложения, в тот момент, когда он замечает, что Чимин повернулся набок, теперь лёжа лицом к нему, и улыбался ослепляющей улыбкой во все тридцать два. Юнги слишком смущён, чтобы набраться мужества и повернуться к нему лицом тоже. Кажется, кому-то не помешает охладиться, искупавшись в море. Глаза Чимина теперь заблестели чем-то никому не понятным, и пока кончик его носа красного цвета из-за того, что на берегу моря посреди ночи холодно до безумия (удивительно, правда?), его щёки такого же пунцового оттенка совершенно по другим причинам. – Ты не сможешь обдурачить меня громкими словами, хён, – шепчет почти неслышно, особенно в сравнении с волнами, плескающимися и бьющимися о камни. Юнги кидает на Пака неуверенный взгляд, когда тот придвигается ещё ближе (немного слишком близко). Запаниковав, Юнги слегка отодвигает от себя лицо младшего, жалобно закричав: – Ты чо творишь-то? Чимин хихикает, громко и беззаботно. – Твои уши такие красные, хён. – Ну да, потому что тут холодно, дубина! И кинув ещё один взгляд на него, Юнги правда не понимает, всегда ли глаза Чимина так блестели, или это только последствия того, сколько тот проплакал. – Я всё равно знаю, что это из-за моего обаяния, – младший бормочет нахально, глядя в сторону луны. – Какое... Какое такое обаяние? Понятия не имею, кто это. Но Чимин ничего на это не говорит, просто продолжая ухмыляться конкретно ни над чем, и Юнги боится потерять самообладание, просто взглянув на Пака. Песок больше не кажется таким мягким, как всего пару минут назад, а тёмно-синяя морская вода надвигается всё ближе к ним с каждой новой волной. Подошвы ботинок уже промокли в солёной жидкости, но ни один из них не выглядит так, как будто его это заботит. Чимин нарушает тишину своим чётким и громким голосом, сказав простое: – Хён? Вздох. – Ну а теперь-то что, чувырла? Ответ был неожиданным. – Однажды, когда мама сможет содержать себя сама, я сбегу. Юнги нуждается в паре секунд, чтобы понять, что только что услышал. И были ли произнесены эти слова вообще, или это всё – галлюцинация, искаверкавшая дуновение ветра. Он обдумывает эти слова, мысленно повторяет раз за разом до того момента, пока не смотрит коротко на парня рядом, что лежит так близко к нему. – О чём ты, Чиминни? И теперь очередь Чимина вздыхать, всё ещё глядя ввысь. На что он вообще смотрит? – Я просто хочу уехать куда-то подальше от этих четырёх стен, – он поясняет, понизив тон, каким-то образом сохраняя небольшую улыбку на лице, – Я хочу увидеть другие пляжи тоже, понимаешь? – И куда ты хоть поехать хочешь? – Конкретно? Никуда. Юнги не то чтобы понимает, о чём речь, но и дальнейших вопросов не задаёт. – Пока я здесь – ни за что, – упёрто возглашает Мин, – Прицеплюсь к тебе, как чёртова жвачка, Пак Чимин. Он даже не замечает насколько ярче улыбается младший, пока тот мягко (ох, вы даже не представляете насколько мягко) не шепчет: – Я бы и не хотел никак по-другому, Юни, – и Юнги тоже не хочет никак по-другому. Наверное поэтому он тянется к руке Чимина. Ну или может быть потому что так кажется безопаснее в темноте. Его податливые, длинные пальцы легко сжимают более маленькие, принадлежащие Чимину, и на секунду Юнги боится, что его оттолкнут. Но ничего такого не происходит. Вместо этого, Пак наоборот хватается за его руку чуть крепче, а на его щеках расцветает румянец, цветом напоминающий спелую вишню. На этот раз тишину разрушает Юнги: – У тебя пальцы холодные такие, – после чего тихо добавляет, – то, что ты получаешь, когда не носишь перчатки, – на это Чимин улыбается, глаза его по форме немного напоминают полумесяцы. – Мне не нужны перчатки. Не тогда, когда у меня есть твои руки, хён, – и здесь Юнги клянётся, что его сердце грозилось выпрыгнуть из грудной клетки. Но об этом конечно никто не узнает. – Дибил ты, у меня ж тоже руки холодные. И в ответ он получает еле слышное хихикание и... Глаза Мина комически расширяются, когда тот почувствовал влажный чмок на своей щеке. Он медленно моргнул один раз. Второй. Ещё одна усмешка по левую сторону от него наконец приводит юношу в чувства, сразу заставляя его ощутить мягкое покалывание на участке бледной кожи, где только что были чужие губы. Но он определённо не будет сравнивать ощущение с подсолнухами и тёплым мёдом, точно нет. – Ну и где твоя дерзость, хён?, – дразня шепчет Чимин, в то же время обнимая старшего со спины, – Уплыла в море? – Ай! Только попробуй, блин, ещё раз такое сказать, Пак Чимин! Однако, слова не сильно повлияли на последнего, судя по тому, что через секунду на щеке Юнги ещё один невесомый поцелуй, и Господи, прости, он в очередной раз давится воздухом, чувствуя как кипящая кровь в его венах двигается всё быстрее, будто пульсируя в ушах. Чимин невинно смотрит на Юнги, внимательно разглядывая каждое, даже самое малое действие того. – И что теперь собираешься делать, Мин Юнги? И на одно мгновение: скоротечный, почти несуществующий период времени, позволяющий пропустить в голове лишь одну краткую мысль, они просто лежат на песке пляжа, путь до которого занял у них почти полчаса, который стал их глуповатым пунктом назначения после того, как они проехали мимо несчётного количества домов, когда на часах было далеко заполночь. В это мгновение они просто лежат прямо здесь прямо сейчас, с ракушками под их спинами и запахом морского берега, которым будут пахнуть их волосы, кожа и губы даже спустя часы после того, как они уедут. Они лежат прямо здесь под тёмным куполом неба, вплотную прижатые к друг другу. Они лежат прямо здесь, пока ветер развевает их волосы и поднимает песчинки, что окружают их, вынуждая их будто бы танцевать под убывающей луной. В этот момент они просто существуют, конкретно нигде, но в то же время где-то, и Юнги чувствует сильный порыв, заставивший его повернуться, взять в руки лицо Чимина и притянуть к себе для настоящего поцелуя. Он кратковременный: просто лёгкое прикосновение губ друг с другом, что заканчивается в мгновение ока, но будто задерживается вокруг них ещё на гораздо более долгое время. Он кратковременный, но теперь единственное, о чём Юнги может думать – то, насколько на самом деле губы Чимина мягкие, и насколько тепло и по-домашнему они ощущаются, когда прикасаются с его собственными. Нет никаких фейрверков, и бабочки в животе тоже не летают совсем, но вместо них – покалывание. Как будто это очень маленькие пчёлки, мотающиеся по его позвоночнику и издающие уютное жужжание. Он кратковременный, но Юнги чувствует его влияние даже после того, как они отстранились друг от друга. И вот они, конкретно нигде не находящиеся, с бледными руками Юнги на пунцовых щеках Чимина, который широко и счастливо улыбается. Губы старшего приоткрыты в беззвучном вздохе, и он просто хочет привести свои мысли в порядок, просто быть увереным в том, что вообще происходит, но за этим желанием следует ровным счётом ничего, потому что в следующую секунду Чимин тянется ближе, и они целуются ещё один раз. Чимин чувствует, что жар в его щеках распространяется по всему телу, а ладони Юнги на его лице не должны находиться нигде больше на этой планете. Он ослаб как только почувствовал поглаживание большим пальцем прямо на своих скулах, и Пак уверен, что если бы не лежал сейчас, его колени бы начали подкашиваться в этот момент. Они целуются еще, кажется, целую вечность, но Чимин бы не хотел никак по-другому, потому что когда дело доходит до Юнги, он бы добровольно согласился лежать на этом песке до самого рассвета. И когда их языки столкнулись друг с другом, младший чуть не начал скулить, потому что да, это произошло, и это не одна из фантазий, от которых Чонгуку или Тэхёну приходилось бы возвращать его в чувства не самым приятным ударом по затылку. Чимин обнимает Мина за шею обеими руками, ещё глубже утонув в объятиях, сметая кепку с его головы и освобождая хаотичные чёрные пряди. И через секунду он оказывается лежащим спиной на песке, а старший парень нависшим сверху. Они не отстраняются ещё долгое время, потому что слишком заняты изучением новых, неизвестных ранее сторон друг друга. Их головы абсолютно пусты прямо сейчас, просто неспособны впитывать никакую информацию, поэтому они просто отпускают всё, позволяя лёгкому морскому ветру унести все заботы и мысли с собой. И на это мгновение, такой скоротечный период времени, они просто существуют, они лежат на песке пляжа, путь до которого занял у них минимум полчаса, который стал их глуповатым пунктом назначения после того, как они проехали мимо несчётного количества домов и нескольких людей, бредущих в холодной октябрьской ночи в шерстяных пальто и водонепроницаемой обуви. В этот момент небосвод протянут прямо над ними, а Юнги нависал прямо над Чимином, формируя совершенно новую защиту от тьмы, сохраняющую его в безопасности от печалящих мыслей, что мучали его и надоедали уже слишком долгое время. Они всё ещё прямо здесь, на том же месте где были множество мгновений назад, но ни один из них не хотел бы быть где-то ещё. Потому что в этот момент они просто существуют, конкретно нигде, но в то же время где-то, и Чимин не был уверен, что ему принесёт будущее, у него даже ожиданий никаких не было, но пока Юнги будет с ним рядом, «конкретно нигде» – это просто прекрасно.