Толкаться в неё

       — Кёлисав! — с диким рычанием выкрикнутое наоборот числовое имя догнало и прожгло насквозь спину рыжеволосой девушки, вырвавшейся под потолок в надежде ускользнуть от погони. Та задохнулась на миг, потеряв контроль над движениями, и начала медленно, будто в приостановленном времени, падать вниз. Бабочке опалили её нежные крылья.        К Ляхтичу сбоку ринулся Фэш, но Марк отмахнулся от него болевым эфером, как от надоедливой мухи. Златоключник стрелой летел к Василисе, но ловить её не стал. Локтем он ударил девочку в солнечное сплетение, и та с грохотом упала в центр праздничной залы. В тот же миг надоедливый Драгоций прыгнул в её сторону...        — Вред! — громовой голос был спокоен и жгуче холоден, но раскатисто прозвучало слово, и ненависти в этой интонации было вполне достаточно, чтобы почти убить. Среброключник закричал и дёрнулся: по телу побежали искры и крошечные молнии, скользнув куда-то внутрь сердца. Его тело содрогнулось, сильно и неестественно прогнувшись в спине, а затем бесчувственным мешком повалилось на бок.        Маркус ухмыльнулся. Всю жизнь он шёл по головам. Всю жизнь он был циничной, надменной мразью, а его насмешливая гримаса лютой злобы и презрительный взгляд въелись в кожу настолько прочно, что отодрать можно было лишь с кислотой. Это было его мастерством: показывать человеку его место одним лишь изгибом брови и интонациями в голосе.        Парень подошёл к лежащей на разбитой плитке Огневой, бесцеремонно поднял её за локоть и толкнул вперёд, к распахнутому окну. Через огромные дубовые двери с громкими криками вбежали Диана с Захаррой.        — Прочь! — Ляхтич рассёк стрелой воздух, и истеричных особ отбросило в сторону, спустя мгновение будто гвоздями прибив обеих к стене. Что ж, они сами захотели смотреть сегодняшнее шоу.        Златоключник выбросил рыжую из окна, та оставалась жива лишь благодаря тому факту, что он держал её за руку. Его терпение было на исходе, балансируя на грани безумия.        — Ты же не хочешь, чтобы я отпустил тебя? — прошипел он. — Полететь ты не сможешь, учти, я вдогонку прямо в спину непременно любезно подскажу тебе твоё имя! Ну что?! — он тряхнул девочку так, что та содрогнулась в ответ всем телом, — Будешь теперь паинькой?!        Она посмотрела на него таким ненавидящим взглядом голубых очей, что любой человек от одного этого давно бы уже умер. Как хорошо, что человечности в златоключнике не было ни на грош... Тем не менее, она цепко держалась за его пальцы. Она хваталась за него, словно за чёртов спасательный круг.        — Хорошо, — неожиданно расслабился он, — Будем играть по другим правилам... Конечно, вновь по моим. — он рванул Василису на себя и всё так же, волоча за собой её тело за запястье, широким шагом подошёл к овальному каменному столу. Движением руки смёл с него все книги, дёрнул Огневу, поставив её перед собой, и тут же резко толкнул её прямо на холодный мрамор, на ходу расстёгивая манжеты рубашки.        Златоключник рывком схватил девушку за бёдра, притягивая к себе, без труда разрывая тонкую хлопковую ткань. Вот, пожалуй, единственный плюс в том, что все девушки Эфлары носят лёгонькие пёстрые платья...        Ляхтич подкатывает к себе одну из длинных, объёмных и тяжёлых белых свечей, лежащих на тарелке рядом с блюдцами воды, и резко вгоняет её в девушку. Обессиленная Черноключница хрипит, её крик срывается на кровавый кашель, скрюченными пальцами она скребёт по гладкой поверхности стола, безуспешно пытаясь найти хоть какую-то точку опоры. Маркус проталкивает свечу ещё глубже, почти до самого конца, оставляя на виду только тёмную нить фитиля, затем начинает резко двигать ей, бормоча что-то себе под нос. Огнева собирает в кулак всю волю и силу духа, чтобы не потерять гордого взгляда даже сейчас — после мокрого кашля от неё не слышно ни вздоха, ни стона.        Но часовщик только ухмыляется: вся эта прелюдия лишь из-за отсутствия под рукой какой-либо смазки. Тонкий слой скользкого масла из состава мягкого воска покрывает стенки Василисы изнутри, подготавливая Марку тёплый гладкий приём. Он ещё успеет насладиться её криками.        Парень со влажным звуком вытаскивает из рыжеволосой свечу. Та цепляет и рвёт ногтями кожу его предплечья, а затем выхватывает стрелу и посылает в него эфер смерти, но он лишь усмехается ей в лицо, шепча наоборот числовое имя, вместе с тем связывая её руки эфером. Девушку прожигает боль, она выгибается всем телом, и это заводит Марка. Расстегнув ширинку, он рвёт на себе боксёры, затем медленно трётся о стенки её влагалища. Черноключница подавляет рваный вдох, и Ляхтича начинает это забавлять: он проводит по обнажённой ноге девушки, забираясь рукой под лохмотья подола платья, ведёт пальцами по плоскому животу, болезненно и собственнически сжимает ей грудь, крутит между двумя пальцами сосок и оттягивает его. Василиса хватает ртом воздух, сбивчиво считая в мыслях до десяти, пытаясь успокоиться. Парень скалит белоснежные зубы в хищной гримасе-усмешке, наклоняется, проводит влажным горячим языком внутри бедра, пробираясь выше, кусает кожу в кровь, чувствуя, как под ним извивается девственное нежное тело.        — Мерзавец! — раздаётся позади устрашающий рёв, — Ты за это заплатишь!        — О, наш герой-любовник уже проснулся! — Ляхтич на миг оставил Василису, развернувшись вполоборота, — Как жаль, что тебя не научили в детстве, что мешать людям, когда они заняты друг другом, невежливо! — часовщик зло ухмыльнулся, взмахнув стрелой, отбросив Фэша к боковой стене, куда всё ещё были вжаты Диана и Захарра. Обе не могли вымолвить ни слова, обе тихо роняли крупные слёзы на пол.        — Вам следует поблагодарить меня, я дал вам лучшие места на шоу! — златоключник обвёл зал рукой, будто вокруг было полно зрителей, — А теперь не смейте мне мешать!        Он вновь повернулся к своей жертве, но та уже старалась отползти на другой край стола. Впрочем, со связанными над головой руками у неё это совсем не получалось.        Марк начал закипать. Ему казалось, его тело стало одним сплошным пульсирующим нервом. Резко рванув рыжую к себе за ноги, он ладонью надавил ей в область чуть ниже живота, а затем размашисто вошёл в неё, чувствуя под той самой ладонью свой собственный член прямо через кожу Василисы. Внутри у часовщицы что-то хрустнуло, она закричала. Ляхтич ощутил, как вязкая густая кровь стекает по его ногам.        — Удивительно. Я рассчитывал сделать это свечкой, прости, — язвительно выдал он, — Видимо, не вышло...        И Марк резко подался вперёд, вжимаясь в Черноключницу всем телом. Она плакала, она просила остановиться. У пепельноволосого окончательно сорвало крышу: он подался вперёд, рьяно целуя девушку в шею, оставляя синеющие кровоподтёки засосов на бледной коже. Ляхтич начал яростно толкаться в узкую, податливую, горячую, влажную плоть. Он впечатывал Василису в стол, сжимая пальцы на её талии так, что на поверхности оставались белые отметины. Рыжеволосая хрипела, и её тихий крик постепенно мешался со стонами, да ещё и чертовски возбуждал тот факт, что у них двоих были зрители. Это было пошло, грязно, неправильно. Это сводило с ума, это горячило и лишь подталкивало Маркуса и дальше с силой вдалбливаться в заклейменное позором тело рыжей. Звериные толчки набирали темп, ритм становился сбивчивым и сумасшедшим, всё более нагло, бесцеремонно руки парня исследовали тело Огневой.        — Марк. Марк, Марк! — Черноключница вдруг задохнулась в сбивчивом громком стоне, потянула связанные над головой руки вверх, захватывая голову часовщика в пленительные объятия. Животные инстинкты не были чужды даже ей, этой чертовски приличной девочке.

Приличные девочки не прыгают к врагам в постель.

       — Надо же, малышка Огнева не так проста, как кажется на первый взгляд, — злая усмешка, глаза златоключника встречаются с ненавидящими льдинками Фэшиара Драгоция. У того на лице — страх. Дикий. Режущий.        Василиса выгибается под Марком дугой, подаваясь всем телом ближе к нему, уже практически самостоятельно насаживаясь на его член. Она сходит с ума, она стонет, её тело горит и вздрагивает от желания и возбуждения. Да, что уж говорить, ещё Маришка когда-то настойчиво уверяла Ляхтича, что он умеет делать девушкам приятно.        Неожиданно для самого себя, Златоключник частично взбирается на стол, не переставая двигаться. Он подаётся вперёд, влажно целует губами темнеющий мягкий ореол, а затем прикусывает сосок, чувствуя, как Василиса сладко и обжигающе сжимается изнутри. Ему это нравится. Поэтому он двигается выше, а мгновением спустя опаляет горячим дыханием её ухо, а затем скользит в него языком, чувствуя, как загораются щёки рыжей, буквально ощущая стук крови в её раковинах. Он с пошло чавкающим звуком трахает её в ухо языком, и с каждой секундой она сильнее вжимается в него и сильнее стягивает, напрягает мышцы, плотным кольцом обхватывая пульсирующий член. Это заводит, это срывает с цепи всех внутренних демонов, и парень вколачивается в Василису с новой силой, оставляя засосы на её шее. Он не касается её губ. Его возбуждает то, как она царапает кожу его шеи и спины связанными руками. Его возбуждает, что она так беззащитна. Он ненавидит её, и это только подхлёстывает его возбуждение.        Грубые, резкие толчки в Огневой доводят её до оргазма, она горячо сжимает внутри себя Марка, мелко трясётся и кричит. Златоключник изливается сразу следом, прямо внутрь неё, максимально напрягая тело. Спустя несколько минут он отстраняется, застёгивая на себе брюки, кидает усталый взгляд на Василису. Полуобнажённая, грязная, вся в лохмотьях, она безвольно и как-то беспомощно лежит на столе, запрокинув над головой связанные руки, и смотрит только ему в глаза.        Разъярённо всхрапнув, словно взмыленный мустанг, Маркус вновь приближается к столу и, ухватив девушку за талию, бесцеремонно закидывает её себе на плечо. Это — единственная своеобразная забота, единственное молчаливое полуизвинение, которое только умеет выказывать парень со злыми угольно-чёрными глазами. Он подходит к окну и, хмыкнув в сторону Фрезер и двух Драгоциев, бесстрашно прыгает в предрассветную туманную бездну.        Никто из оставшихся в замке часовщиков не знает, что дома Ляхтич сам обмоет Черноключницу, и, когда она проснётся от полуобморочного сна, они оба целую ночь просидят в круговороте мыслей и безмолвии его комнаты, не пытаясь друг другу навредить.