Немного о песочных замках и лицемерии

Надо быть конченым мазохистом, чтобы вытащить Мастера с того света и привести его в свою Тардис. Таким как Доктор, например. Его руки и ноги прикованы к кровати, он распят на ней, как чёртов Иисус, терпящий муки ради людей. В данном конкретном случае также ради Сонтаранцев, Креспаллионов, Плазмоедов, Адипоуз и ещё огромного количества рас. Мастер заносит руку с зажатой в ней плетью ещё раз и бьёт его точно между ног: хвосты из чёрной кожи царапают, обдирают, жалят член и такие чувствительные яички. А вдобавок слёзы жгут щёки. Доктор старается не кричать, только шипит; сквозь сжатые зубы со свистом вырываются судорожные выдохи. Мастер ударяет ещё пару раз по внутренним сторонам бёдер, а затем любовно поглаживает их, чуть царапая пальцами. Возможно, Мастер действительно его любит. По-своему, конечно, в извращённом садистском контексте. И снова боль, как вспышки сверхновых, ослепляет и режет сознание блестящим ножом. От этого не убежать, не скрыться, потому что в запястья и лодыжки впивается железо. Но не надо бежать. Расслабиться, открыться, наступить на горло собственным инстинктам и принимать боль от Мастера бесконечно долго. Доктор предпочитает не называть это самопожертвованием. Нет, это всё из чистой любви к Мастеру, всё ради него. Ради того, чтобы он был счастлив с ним, мог выместить всю свою агрессию, осуществить свои тайные желания… И чтобы он, Рассилон его побери, не трогал больше Вселенную, не завоёвывал и не порабощал ничего. Доктор заберёт Мастера себе, удержит его рядом, отдавшись целиком и полностью. Мастер ведь хочет его, верно? Верно. Он целует Доктора грубо, мокро, трахая его рот языком чуть ли не до рвотного рефлекса. Расслабиться, спокойно, это же его любимый Мастер. Порядочная сволочь, но сердцам не прикажешь. Через пятнадцать минут и тридцать четыре секунды вся передняя часть тела Доктора покрыта красными полосами, но ничего ещё не закончилось. Мастер бьёт его по животу, и хочется ещё парочку ребёр, чтобы прикрыть органы. Теперь ниже. Больно, больно, больно! С паническими всхлипами извиваясь на постели, Доктор даже удивляется, как может вспомнить это слово хотя бы на одном языке. Пытка заканчивается. Мастер наваливается сверху и вдавливает в матрац. Он тяжёлый, от него неприятно пахнет потом, а ещё это наглое и беспардонное вторжение в личное пространство. Но пусть вторгается куда угодно, если это «куда угодно» — не какая-нибудь планета, космический корабль или ещё какое-нибудь место, где могут быть живые существа кроме Доктора. Вторгайся, Мастер! Бери, пожалуйста, не отказывайся от меня. На, попробуй, откуси, пережёвывай меня хорошенько. Сколько угодно! Надеюсь, тебе хватит, чтобы насытиться… Давай же, я излечу тебя, даже если сам потом останусь полуживой. Он берёт предложенное. Впивается в шею, засасывает кожу, вцепляется в волосы, чуть наматывает их на пальцы, мнёт ягодицы другой рукой. Ну что ж, Мастер в своём репертуаре. Доктор вытягивается в своих путах, едва достаёт губами до его лица, целуя невесомо. Эти поцелуи похожи на повторяющиеся «спасибо» паническим срывающимся шёпотом, а вот следующий, в губы, уже напоминает «большое спасибо». Мастер освобождает его ноги, подхватывает за бёдра и входит неосторожно и резко, совершенно не заботясь. Готовить Доктора не надо — хоть головка и проскальзывает внутрь колечка с небольшим усилием, его дырка уже давно смазана и растянута: игрушки Мастера должны быть всегда в состоянии принять его. Так не надо думать, но Доктор думает о том, что надо постараться не переиграть, только вот он понятия не имеет, какую роль исполняет в этом театре абсурда. Ах да, они любовники… Тогда надо успокоить страдальчески выгнутые брови, не задерживать дыхание и остановить слёзы усилием воли. — Что ты чувствуешь? — вдруг спрашивает Мастер с настораживающей улыбкой. Вопрос непонятный и совершенно выбивает из колеи. В голове Доктор чувствует пустоту. А в заднем проходе, наоборот, заполненость, жжение и растянутость. — Я люблю тебя, — шепчет он на ухо своему Мастеру так страстно, как может. В подтверждение своих слов он обвивает ноги вокруг его бёдер, стараясь оседлать Хаос и удержать в узде Разрушение. — Ты любишь не меня, а свою чёртову Вселенную. Мир медленно разрушается, смещается и закручивается, как во временных петлях. Теперь вся затея кажется Доктору напрасной. Это как пытаться построить замок из сухого оранжевого песка одной из пустынь Галлифрея. — Но ведь ты последний оставшийся Таймлорд, кроме меня. Доктор говорит чистую правду, но почему-то ожидает обвинений и внутренне сжимается в ожидании ответа. Он лишь сообщил очевидный факт, это вовсе не причина для любви. Сейчас почему-то кажется, что у любви должны быть причины. Член внутри движется дальше, растягивая мышцы. Уже далеко не в первый раз, но это до сих пор болезненно. — Ну да. В общем-то, это логично. Я — последний, и поэтому ты со мной, — спокойно говорит Мастер, обнимая его и медленно двигаясь обратно. Всё вновь встаёт на свои места. Всё хорошо, ложная тревога. Да и вообще, о чём ему беспокоиться? Он ведь честен с Мастером и полностью открыт перед ним как в психологическом, так и в физическом плане. Только вот почему-то у слова «честен» знак вопроса на конце. Честен? Наверное... Но открыт — это точно. Доктор так уязвим и беззащитен сейчас. Он сам так решил, сам отдался в фактическое сексуальное рабство. Проходит семь минут и четыре секуды, и он просит: — Быстрее... — Зачем? — Я хочу тебя, — он подаётся грудью вперёд, чтобы прижаться к Мастеру, но уже поздно: тот пропускает руку между их телами и нащупывает мягкий член Доктора. — Да что ты говоришь? — язвит Мастер, вбиваясь, тем не менее, быстрее, сильнее и жёстче. Доктор прикрывает глаза, чтобы не смотреть на того, кто его сейчас так безжалостно ебёт. Он жалеет сейчас, что у него нет простаты. Анальный секс для него означает лишь неестественность, раздражение слизистой и боль. Но это же Мастер, обожаемый Мастер… Подняв голову, Мастер натыкается на заплаканный взгляд Доктора и чуть ли не смеется ему в лицо: — Какая интересная у тебя эта регенерация. Большинство прежних, которые я знал, хотя бы признавали во мне врага, а теперь ты всех любишь, да? — Мастер, я люблю далеко не всех, но тебя я… — Хватит врать! — он даёт ему пощёчину, внезапно разозлившись. — Мастер, я… — ещё одна пощёчина красноречиво велит ему заткнуться. Четыре минуты и одиннадцать секунд проходит перед тем, как Мастер наконец кончает. Со стоном удовольствия он прикасается подушечками пальцев к вискам Доктора, вторгаясь теперь и в его сознание. Там боль, боль, боль выходит на первый план, а ещё обида, унижение, отчаяние, ненависть, одиночество, печаль, страх… Не любовь, нет. Отдышавшись после оргазма, Мастер выходит из Доктора, с нескрываемым удовольствием наблюдая за тем, как вытягивается наружу мягкая красная ткань. — У тебя поразительное стремление к самопожертвованию и саморазрушению, — восхищается мучитель. — А ещё ты неплохо притворяешься влюбленным и складно врёшь. — Но я не притворяюсь! — И что, ты хочешь, чтобы я сидел тут с тобой? Нет, я не буду. Доктор реагирует не сразу, но когда реагирует, то получается слабо и жалостливо: — Почему? — Мне просто жалко удерживать тебя на месте. Ты же так любишь бегать, — ухмыляется он, отвёрткой настраивая время, когда откроются наручники. Двадцать минут. — Не уходи, пожалуйста… — Доктор тянется к нему, рассчитывая то ли на объятия, то ли на поцелуй. — Я прошу тебя, не уходи… Я сделаю всё, что ты хочешь. Смешок становится ему ответом: — Увидимся, Доктор. *** Замок из сухого галлифрейского песка — просто кучка оранжевой горной породы. Любовь Доктора — всего лишь помесь отчаяния, скорби по своим собратьям, запертым в ловушке времени, и благородного желания всех спасти. Любовь Мастера ужасно похожа на его же ненависть. Надо быть таким же конченым садистом, как Мастер, чтобы поиграться, а затем внезапно покинуть свою жертву. Надо быть таким же конченым мазохистом, как Доктор, чтобы вытащить Мастера с того света и привести его в свою Тардис.