На третий день

Финч только успевает спуститься вниз, когда чувствует сильную волну. Земля под ногами трясётся, через улицу с оглушительным грохотом обрушивается здание. У Гарольда больше нет сил, он просто прижимается к стенке и оседает на грязные ступеньки пожарной лестницы. Огнестрельная рана в живот болит с новой силой, а из-за схлынувшего напряжения всё тело кажется чугунным. Больную ногу сводит судорогой, из-за жгучей боли в шее на глаза наворачиваются слёзы. Гарольд слышит сирены. Полицейские, спасатели, пожарные — улицы вокруг взорванного здания оцепляют, команда принимается за работу. Гарольд не видит их, но он знает протоколы для подобных происшествий. Он должен бы встать, дойти до очерченной жёлтой ленты, сказать им, что там могут быть выжившие, даже несмотря на то, что здание эвакуировали заранее. Он должен пойти туда и сам всё увидеть, но он не может даже заставить себя подняться. По щекам текут горячие слёзы. Его находят полицейские, которые обходили окрестности. Его доводят до машины скорой помощи, потому что рана в животе снова начала истекать кровью. Им занимаются врачи, его везут в больницу. У него постоянно что-то спрашивают, но он не может им ответить. По инерции протягивает им завалявшиеся в кармане документы и кредитную карту — лишь бы от него отстали. Вечер пятницы и ночь на субботу он проводит в госпитале. В субботу утром главврач советует ему провести операцию на ногу, чтобы избавиться от хромоты, но Гарольд отказывается. Врач качает головой, но больше не настаивает. После обеда приходят детективы и ФБРовцы. Все они спрашивают одно и то же — кто он такой, что он там делал, кто его подстрелил. Гарольд говорит им почти что правду. Что он заблудился, оказался там случайно. Что шла бандитская перестрелка, и в него попала шальная пуля. Что стрелявшие зашли в разрушенное здание, а он спрятался в соседнем. То и дело он косится на свой разрядившийся телефон, сам не понимая, чего ожидает. Он надеется, что Машина сообщит ему о своей победе и об окончательном разрушении Самаритянина. Или не сообщит, а просто выдаст новый номер. Он надеется, что Машина вообще никак не будет с ним связываться и просто оставит его в покое. После обеда он выбрасывает сим-карту и телефон в мусорный бак в холле первого этажа. Главврач спрашивает, стоит ли кому-нибудь сообщить о том, что Гарольд в больнице. Гарольд мотает головой. Доктор сочувственно поджимает губы. После больничного ужина Гарольд сидит в своей палате и смотрит в окно. Он и Нейтан старались как могли, но Гарольд слишком поздно понял, что все их усилия были тщетными. Изменить мир — в лучшую или худшую сторону — попросту невозможно. Он всегда будет сохранять эту странную, непонятную гармонию. Как там говорил Доминик? Всегда будут копы и всегда будут бандиты. Всегда будут жертвы и всегда будут преступники. На фонарях висят камеры видеонаблюдения, и Гарольд не знает, наблюдает ли за ним кто-нибудь сейчас, и если да, то кто именно. Логика возражает ему — вспомни, Гарольд, сколько терактов правительство смогло предотвратить с помощью Машины. Сколько хороших людей они смогли спасти благодаря Машине. Благодаря Машине они предотвратили то, чего Гарольд боялся больше всего — искусственный интеллект, который хотел контролировать людей для их же блага. Да, но какой ценой? — возражает Гарольд сам себе. В памяти сразу всплывает трагичный день, 26 сентября 2010-го года. Грустная улыбка Нейтана и его уверенный взгляд — за секунду до взрыва. Растерянное лицо истекающей кровью Картер, её просьбы передать её сыну, что она любила его. Хороший парень остался без матери, и всё потому, что они не успели предотвратить её смерть. Элайс, хотя это была не его война. Элайс был достаточно умён, чтобы понимать ситуацию, и достаточно мудр, чтобы не задавать опасных вопросов. Он и многие его люди погибли, чтобы защитить Гарольда. Вряд ли их можно было назвать примерными гражданами Америки, но они всё же были людьми. Жертва Рут, которая до последнего верила в свою богиню Машину. Она была молода, была влюблена, она наконец-то нашла своё место в этом мире — и она пожертвовала всем этим во имя своей безграничной веры. Её можно было бы причислить к лику святых. Но Машина это не бог, а её команда — не её пророки. За окном черно, горят лишь жёлтые высокие фонари. Гарольд не хочет думать о Джоне, но он не может не думать. Гарольд не смог его защитить, как ни пытался, и теперь и его не стало. Он не смог остаться там и смотреть, как Джон погибает. Он просто ушёл, и теперь он не знает, что делать дальше. У него больше не осталось целей. Он так и засыпает, сидя в неудобном кресле у окна. Утром воскресенья он решает, что из больницы пора уходить. Он ещё не знает, куда и зачем он пойдёт, но оставаться здесь дальше не имеет смысла. Как странно, подмечает Гарольд, как всем вокруг удаётся делать вид, что ничего не произошло. Ему кажется, что все должны знать о том, что случилось — и про Машину, и про Самаритянина, и про тех людей, что погибли из-за войны двух искусственных разумов. Но он одёргивает себя — никто ничего не знает, и поэтому они счастливы и продолжают жить своей жизнью. Гарольд не глядя подписывает бумаги о выписке, забирает рецепт врача на обезболивающие и кивает, когда ему говорят, что повязку на животе нужно будет регулярно менять и что в крайнем случае он должен обратиться в больницу. Гарольд хромает из палаты к лифту и думает о том, безопасно ли сейчас вернуться в любую из конспиративных квартир. Если Самаритянина больше нет, то ответ — да, можно. А если он ещё жив — что ж, Гарольд всё равно больше ничего не сможет сделать. Он нажимает на кнопку и терпеливо ждёт лифта. — Мистер Финч? Гарольд слышит рядом с собой женский голос и его прошибает страхом. Немногие знают этот его псевдоним. Те, кто были союзниками, мертвы, а те, кто работал на Самаритянина… Гарольд тяжело вздыхает, принимая свою участь. Он на мгновение закрывает глаза, чтобы взять себя в руки, и поворачивается к окликнувшей его женщине. Медсестра выглядит озадаченно и равнодушно одновременно. — Чем могу вам помочь? — вежливо уточняет Гарольд. — Пожалуйста, идите за мной, — говорит она, разворачивается на каблуках и идёт в конец коридора. Рядом звенят открывшиеся двери лифта, и Гарольд думает, что это его шанс сбежать. Но всё же идёт за медсестрой. Наверное, всё подстроят как несчастный случай, и Гарольда это в общем-то устраивает. Медсестра останавливается у закрытых дверей и снова оборачивается к нему. — Мне сказали провести вас сюда. Если вам понадобится помощь, не стесняйтесь и позовите меня или дежурного врача. Она уходит, а Гарольд вдумчиво смотрит на закрытую дверь. За дверью его наверняка ожидают агенты Самаритянина. Будь что будет. Гарольд осторожно открывает дверь и заглядывает внутрь. В палате выключен свет и занавешены окна, но утренний свет проникает сквозь жалюзи в помещение, и этого вполне достаточно. В палате нет агентов Самаритянина, и никто не бросается на Гарольда с подушкой или шприцем. Но он слышит знакомый писк кардиомонитора, заходит в палату и закрывает за собой дверь. На кровати лежит человек, и Гарольд боится подойти ближе. Он узнаёт Джона даже в таком состоянии — подключённый к машинам, с перебинтованной грудью, левая нога в гипсе, лицо в ссадинах и пластырях. В голове у Гарольда туман, но он инстинктивно поворачивается к висящей под потолком камере на противоположной стене. Купольная камера, как ему показалось, резко повернула свой объектив от него к Джону — словно человек, что отводит глаза, когда ловит чужой взгляд. Гарольд тоже поворачивается к Джону и неуверенно подходит ближе к кровати. Джон в сознании, Гарольд понимает это по тому, как тот силится открыть глаза и что-то сказать. У него не получается, но Гарольд понимает всё без слов. Он усаживается рядом и осторожно берёт Джона за руку. — Да, это я. Я здесь, рядом — говорит он и сглатывает, потому что в горле пересохло. Он проводит пальцем по тёплой руке Джона. Выше кисти — всё в бинтах, но Гарольд чувствует тепло его руки. Джон едва заметно улыбается, а затем расслабляется. Кажется, он засыпает, успокоенный присутствием друга. Эмоции вырываются наружу горячими слезами. Облегчение, радость, вновь обретённая жажда жизни. Джон жив, об этом говорит равномерно пикающий кардиомонитор и тепло его руки в руке Гарольда. Он не отпускает его ни на миг, пытаясь до конца поверить, что всё это реально, и после, убаюканный полумраком и ритмичным биением родного, живого сердца, засыпает.