Нелепость

            Джон: Не заниматься ничем полезным.       – Ты знал, что огонь должен быть не холоднее шестисот градусов и гореть не менее семи часов, чтобы полностью спалить средних размеров человеческое тело? – чеканит Дейв с верха вашей двухъярусной кровати.       Ты не отрываешься от телефона. Страйдеру не впервой вкидывать в глухую зябкую тишину какие-то сомнительные факты. Тебе же не впервой слушать их, принимая во внимание.       – Не-а.       Голос сверху как-то недовольно фыркает, и ты всё же нехотя переводишь взгляд с экрана. Дейв смотрит на тебя всего мгновение. Затем обратно утыкается в свою новомодную книженцию. Современная американская экспрессивно-дешевая проза. Ты снисходительно улыбаешься – тоже на мгновение – и возвращаешься к столу.       – А теперь знаешь, – как бы между прочим говорит Дейв.       – А теперь знаю, – выдохнув, вторишь ты.       Слова размешиваются с монотонным набатом дождя. Уже неделю непогода штурмует Портленд: сырость оседает в лёгких густым привкусом мокрого асфальта, а ливень если и утихает, то совсем ненадолго. С капризностью гвоздодёра май безапелляционно выкорчёвывает целые дни из жизни. Одно хорошо – из-за этого появилось достаточно времени, чтобы вы с драгоценной Джайной Праудмур и её колодой на элементалях вновь достигли причитающихся вам рейтингов.       Однако ты даже не успеваешь победоносно стать хозяином таверны, как дёргаешься и задираешь голову. Звонко и вероломно чужое оповещение режет едва воцарившуюся тишину.       Цокнув, Дейв невнятно ворчит и, скрипя кроватью, шарит по постели. Это всегда дезориентирует – его сообщения в увлечённом молчании. Особенно это выбивает из колеи во время мида: приходится пару секунд пытаться собрать воедино выскальзывающую, как скользкая лягушка в камышах озера, игру.       Вообще, если верить часам, то часа два назад Дейв должен был закончить топтать укромные тропинки парка и фотографировать хмельных бабочек в лучах пламенного заката для зачёта. Как-то он поделился секретом: чтобы насекомые не боялись камеры, достаточно угостить их апельсином. Пьяные от цитрусовых, они никуда не улетят.       По идее, сейчас Дейву нужно быть на трибуне и болеть за команду вашего колледжа на дружеском матче. У него есть отличная уловка: уйти за несколько минут до конца, чтобы не толкаться в толпе сразу после игры. К тому же, за это время мало что может кардинально изменить счёт встречи.       Однако, согласно здравому смыслу, в такую непогоду Дейв не собирается выходить из кампуса. Не то, чтобы это расстраивало.       Ты вообще не знаешь, почему запоминаешь расписание Страйдера: он просто говорит, ты просто запоминаешь. Он никогда не просит тебя напомнить о чём-то, ты же ни разу не замечал, чтобы Дейв куда-то опаздывал.       – Эй, Джон, – судя по ноющему железному звуку, он усаживается на своём матрасе и свешивает ноги, – у тебя есть планы на вечер? Только сердцекамень не в счет.       Ты в который раз поднимаешь голову, поглядывая на телефон. Если Страйдер и дальше будет отвлекать, то с этой партией будут проблемы. Не критичные, чтобы совсем уж продуть, но тупить ты будешь знатно.       – Тогда нет, – немного пристыженно вздыхаешь ты. Кажется, намечается нечто грандиозное или хотя бы особенное, иначе Дейва и клещами было бы не вырвать из комнаты. – А что?       Дейв стекает со своей полки. Именно стекает – плавно переносит центр тяжести за пределы кровати и медленно соскальзывает вниз, как неудачно закинутая рубашка понемногу сползает с других горой наваленных вещей, чтобы, в конечном итоге, оказаться на полу около корзины с грязным бельём. Стоит Дейву коснуться босыми ногами пола, как он передёргивается и тут же плюхается на твою кровать, сев как-то по-турецки. Ты уже даже не возмущаешься – слишком привычный экстравагантный выпад очередной игры на публику. Даже если вся публика – это всего лишь ты.       – Просто хотел предложить. Погулять хочешь? Не на улице, естественно, а нормально. Как во всех этих твоих дурацких фильмах: подростки, громкая музыка и пиво в жестяных банках. К тому же в соседнем корпусе – далеко ходить не надо.       Ты напрягаешься всем телом и сглатываешь. Чего-чего, а такого рода предложений ты точно не ожидал.       – Это какой-то пранк?       – Что? К чему такие мысли, чел? – Страйдер хмурится буквально мгновение. – Просто зову потусить. Куда лучше, чем тухнуть очередной вечер здесь.       – Да. То есть нет. То есть, блин, причём тут я? Я же… едва уместный в вашей компании.       – А что в нашей компании такого, что для тебя там не найдется места? – Дейв складывает руки на груди и упирается спиной о стену.       Ты косишься в сторону от слишком прямого взгляда. С ним всегда так: он смотрит долго и неотрывно, как змея, и ты не знаешь, куда себя деть под этим испепеляющим скальпелем.       – Вы... ну… – ты шаришь по потолку, будто там есть правильные слова, но обнаруживаешь лишь серую штукатурку. Некоторые вещи невозможно объяснить – они есть. – Не знаю. Понимаешь, бывает такое, когда некоторые люди почему-то объединяются. В них вроде ничего такого и нет, но всё равно видно – они совсем не как остальные.       Дейв выгибает бровь и вскользь усмехается:       – Погоди, я не догоняю. Мы чудаки или крутые ребята, как в каких-нибудь ебучих «Молокососах»?       – Да ладно, ты смотрел их?! – от неожиданности ты немного подаёшься вперёд. Ни разу Дейв не проводил время, проматывая какое-нибудь незатейливое или, наоборот, пробирающее до какого-то странного мандража кино, не говоря уже о сериалах. Только отборные видео на ютьюбе, фонтанирующие скрытыми для тебя смыслами и моралью. Страйдер же находит эту сумбурную чушь забавной и, что самое главное, интересной. Но не фильмы, нет.       – Что? Блин, нет, – тут же осекается тот. – Необязательно что-то смотреть, если хочешь быть в курсе. Так что не меняй тему, Эгберт: идёшь или нет?       Ты жмёшься спиной к креслу. Ты не уверен. Ты слишком привык не покидать свою уютную крошечную зону комфорта, чтобы вот так легко соглашаться на авантюры. Ты затворник, студент со средним баллом и только Хардстоуном на телефоне – тебя никак не могут звать куда-то ребята, на которых ты смотришь с тайным восхищением. Всё надо хорошенько обдумать.       Дейв упирается макушкой о стену. Нарочито лениво прищуривается и терпеливо ждёт.       С другой стороны, жизнь не каждый день сорит возможностями прекратить слыть собой.       Ты поджимаешь губы. Небо за ставнями никто не спешит зашивать. Нудное, оно всё протекает и протекает.       – Хорошо. Да. Ладно.       В конце концов, терять тебе нечего.       – Вот и отлично, – тут же заключает Страйдер и, согнувшись, утыкается в телефон.       Ты ещё немного пялишься. Дейв спокойный, словно ничего и не было. Сидит на твоей кровати, строчит сообщение и совсем не страдает от замешательства напополам со стыдом. Хотел бы ты быть таким же хотя бы на сотую долю, а не отчего-то чувствовать себя вечным объектом для насмешек.       Ты опускаешь голову, соглашаешься на карты и дежурно приветствуешь соперника. Вдруг ты всё понимаешь. Ты взял существо за 5 маны, как последний нуб.             Дейв: Ответить.       Уже чёртовы два года ты учишься в Риде и за всё это время так и не приучил своё тело не вставать на дыбы, стоит учуять прохладный воздух Орегона, что в непогоду сковывает лёгкие тонкой хрустящей изморозью.       Зато успел ввязаться в «компанию», как выразился Джон.       Эгберт вообще стал какой-то странной константой в твоей жизни здесь: такой же привычный, как хлопья на завтрак или очередь в кафетерий. И ты почти с ума сходишь от скуки, когда он уезжает на Рождество в свой Сиэтл, оставляя тебя один на один со сверлящей мозги звонкой тишиной.       Телефон вздрагивает в руках – новое сообщение.       По правде говоря, ты невольно коллекционируешь эти грёбанные диалоги. Никто не знает, когда именно они могут ещё пригодиться.       Чересчур докучливый Бро с предложением выслать денег да и общим интересом, как идут у мелкого дела. Общий чат группы с вечно игнорируемыми вопросами о заданиях и конспектах. Чат общежития, последний раз обновленный ещё зимой. Пара личных сообщений, висящих вот уже несколько дней непрочитанными не потому, что адресат полный мудак, а потому что ему просто-напросто нечего ответить. И вот ещё одно входящее.       Ответ на него, к счастью, у тебя найдётся.       Это Роуз. Она будто неохотно и мимовольно спрашивает, собираешься ли ты выбраться куда-нибудь сегодня.       Ты не менее вяло говоришь, что есть кое-какие планы. Всё же ты занятой человек.       Она видит*. Просто хотела позвать тебя на вечеринку.       Вот так совпадение. У твоих знакомых тоже намечается небольшой праздник местного значения, и, учитывая твоё невероятное снизошедшее дружелюбие и любезность, ты собирался пригласить и её.       Правила предельно просты: проигрывает тот, кто первый проявляет интерес. Так себе игры разума – Бро устраивал куда грандиознее – но тебе нравится, и ты уверен на сто двадцать баксов, что Лалонд тоже получает от них удовольствие. Они не дают вам расслабиться.       И теперь, когда капканы расставлены и обойти их невозможно, ты, довольный собой, поднимаешь взгляд на Джона. Он дёргает головой, по уши утопая в своём Хардстоуне. Без того своенравные, при такой сумасшедшей влажности его волосы похожи на какой-то растрёпанный куст.       Айфон снова вибрирует.       «Я бы согласилась, но уже пообещала Кан, что не оставлю её одну и пойду с ней. Хорошего вечера, Дейв.»       Охуеть теперь. Снова. Череда твоих побед кончилась, так и не успев начаться. Очередная ничья.       Ты закатываешь глаза и печатаешь «вам там тоже». Со временем ты научился набирать текст, не смотря под пальцы. Это было бы неплохим навыком, будь он в принципе хоть немного значим.       Телефон следует в карман, и ты опять облокачиваешься спиной о холодную стену. Ясно, как блядский погожий день, что вы увидите друг друга в общежитии на той стороне внутреннего дворика. И тебе стоит придумать пару фраз: встреча, естественно, будет неожиданной, как вы оба это любите.       Насмотревшись на перекладины кровати, ты переключаешься на Джона. Он всё сидит, сгорбившись над игрой. Время от времени чешет нос или трёт глаза. Глухо постукивает ногой по полу.       Дождь пародирует эти звуки — сильнее и громче барабанит в стекло, будто стараясь перекричать ничего не подозревающего Эгберта. По-детски глупая обида, позорно стягивающая нервы в узел, куда-то вдруг пропадает, и ты готов спустить Роуз с рук её слив. Но это ни в коем случае не значит, что вы не поговорите на эту тему. Блин, тебе реально осточертело упираться каждый раз в одну и ту же стену хитрого отступления. Но, тем не менее, ты не можешь не признать, что это искусный и пронырливый в своей изящности ход. Впрочем, как и всегда.       Джон издает сдавленный стон и оседает в кресле. Он продул. Это абсолютно нормально, хоть и чутка досадно. Ты бы пустился в размышления о том, что его Хардстоун — рандомное дерьмо, но уже заранее знаешь, чем может обернуться эта беседа. Эгберт снова докажет, что самое главное — собрать правильную деку, что сделать это можно и без легендарных карт, что ты просто не шаришь и вообще «Попробуй, тебе понравится!». Короче говоря, ты морально не готов потерпеть две неудачи за такое короткое время.       Эгберт ещё раз тяжело вздыхает и из-за толстых стекол очков поднимает на тебя свои не то уставшие, не то жалостливые глаза. Ты выгибаешь бровь. Джон каждый ёбаный раз похож на сбитую собаку, валяющуюся на обочине, когда кто-то размазывает его по столу. Постоянно поджимает губы, ненадолго выпадает из реальности, зависая в печальном выражении, но спустя пару минут словно перезагружается и уже с прежним пылом взбирается вверх по извилистой лестнице рангов.       Ты переводишь взгляд чуть выше растрёпанных волос и упираешься в циферблат. Пора бы начинать выдвигаться. Будь ты один, то полежал бы еще немного, может, даже сделал бы фотку какого-нибудь угла стола и поигрался бы фильтрами и настройками, но ты абсолютно не представляешь, чего можно ждать от Эгберта.             Джон: Переживать.       – Всё, картёжник, – ты вздрагиваешь, когда Дейв внезапно выдёргивает тебя из мировой скорби по бездарно просаженной игре, – заканчивай нагибать рачьё, пора собираться, – он встаёт, заводит за голову то один локоть, то другой, потягивается и, зевнув, ведёт головой из стороны в сторону. Ты смотришь не него и почти чувствуешь, как у самого в шее будто что-то хрустит.       Ты кладёшь телефон на стол и вдруг почему-то начинаешь жалеть, что согласился. Особых причин нет, но тебе кажется это не совсем удачной затеей – идти куда-то в такую непогоду.       Дейв в мгновение ока стягивает с себя футболку. Ты тут же встаёшь с места, прикрывая лицо рукой, и в пару шагов оказываешься у своего шкафа. Дверца кротко скрипит, и ты в миллионный раз зарекаешься себе смазать дебильные петли.       Страйдер никогда не предупреждает и не стесняется, просто переодевается, как так и надо. Ты же не можешь и едва вообще привыкнешь к этому. Кажется, будто не он, а ты стоишь почти нагой. В добавок, на глазах у всего мира.       – Проблемы?       – Н-нет, забей.       – Ясно, – он усмехается, и ты готов сгореть заживо от стыда.       На самом деле, тебе и смотреть не надо, ты и так всё знаешь – закрой глаза и увидишь. Спина Дейва усеяна веснушками. Их много. Они точно рассыпались с его плеч и застыли, словно кто-то их застал врасплох. Под правой лопаткой и у самого бугорка позвоночника на пояснице у него родинки. Их легко различить – они больше и коричневые. И, слово скаута, ты действительно не пытался, да и не хотел запоминать!       – И всё же, – шаря по полке, произносишь ты, изо всех сил стараясь звучать как можно более непринужденно и естественно, – зачем ты меня с собой позвал?       – Не знаю. Захотелось и всё тут. Типа «пути Дейва неисповедимы», все дела.       У тебя нет ни ответа, ни мысли, куда себя деть. Ты тупишь на свои руки и тут же одёргиваешься. Глупая затея — искать джинсы в футболках.       Ты не можешь похвастаться широким гардеробом — да и зачем? Ты не особый любитель вытаскиваться куда-то из комнаты, а если и делаешь это, то туда едва нужно заявляться в брюках с заутюженными стрелками, серых носках и лакированных ботинках. И, признаться, ты впервые в жизни задумываешься о необходимости иметь что-нибудь на такой случай, как сегодня. В конце концов, тебе уже девятнадцать и пора прекращать затворничать.       – Долго собираешься залипать?       Ты вздрагиваешь:       — Я? Что? Нет, — ты судорожно начинаешь перебирать те немногие вешалки, что у тебя вообще есть. Водолазки, футболки, свитер, зимняя куртка... Зачем ты, блин, вообще согласился?!       — Стоп, — ты замираешь, когда Дейв кладёт, кажется, раскалённую руку на твоё плечо. — Это сойдёт, втаскивайся.       По мнению Страйдера, рубашка поверх футболки — более-менее сносный вариант, хотя сам ты никогда бы это не выбрал.       — Думаешь?       — Да.       Дейв убирает ладонь, отходит назад и садится в кресло. Ты слышишь, как он щёлкает разблокировкой телефона. Натянутая струна нервов ослабевает, и ты позволяешь себе сделать выдох.       Сняв плечики, ты оборачиваешься. Что-что, а переодеваться при ком-то ты точно не намерен. Никогда. Особенно, если этот “кто-то” никто иной, как твой сосед.       — Дейв?       — Что? — он поднимает голову, допечатывает и лишь тогда переводит на тебя взгляд.       — Я… Ты можешь отвернуться?       — Здесь одни мальчики?       — Пожалуйста.       Закатив глаза, Страйдер цокает языком, но всё же разворачивается в кресле и, оттолкнувшись от стола, отъезжает к окну.       — Спасибо!       — Должен будешь, — он показывает тебе средний палец, но ты слышишь весёлый хмык в его голосе. Всё в полнейшем порядке.       Прячась за дверцей, ты стаскиваешь с себя водолазку, ёжишься и привычно бегло вглядываешься в зеркало, приколоченное к створке. Бледный, почти серый, до сих пор неуклюже угловатый и будто перепуганный. Куда такому соваться в какие-то тусовки?       Поджав губы, ты натягиваешь футболку, висящую на тебе бесформенным мешком. Неловко меняешь джинсы, почти вжимаясь вглубь шкафа. Весь несуразный и ужасно глупый. Всё мероприятие теперь тебе точно кажется пранком. Ну или ты просто себя накручиваешь.       — Рубашку не забудь.       На всякий случай ты выглядываешь из-за двери. Нет, Дейв всё так же сидит лицом к окну.       — Она тупая.       — Ты, Джон, тупой, а рубашка крутая.       — Ну спасибо! — ты пытаешься изобразить оскорблённость или вроде того.       — Я серьёзно, — Дейв всё смекает и тоже впрягается в эту шуточную перепалку.       — Говнюк!       — Это у меня семейное.       Ты смеешься. И почему-то вдруг снова решаешь, что терять уже нечего.       И всё же напяливаешь почти самую классную рубашку на свете.             Дейв: Пытаться не быть мудаком.       Вы спускаетесь к выходу молча. Так же молча ты открываешь зонт, и так же молча огибаете корпус. Джон то скрещивает руки, то суёт их в карманы, то нервно выкручивает кисти так, что тебе, кажется, слышен хруст.       Ты останавливаешься, и Джон, вдруг попав под ливень, шугано оглядывается.       — Чувак, успокойся, — ты делаешь пару шагов вперед, чтобы тот не промок до нитки. Глаза Эгберта бегают из стороны в сторону, и, чёрт возьми, ты сбит с толку. — Всё вообще в порядке?       Он кивает и сдавленно кривит губы. У него на каждый случай есть улыбка или как?       — Просто немного холодно, — словно в подтверждение, Эгберт шмыгает носом.       — Люди не заламывают руки, когда им “просто немного холодно”.       Уголки его рта немного дёргаются, а затем медленно опускаются, точно просаживаются, как сырая земля. Он поджимает губы и сводит брови. Сейчас будет жалостливый взгляд. Ты вдыхаешь поглубже сырость зелени и тёмного вечера, подсвеченного фонарями лишь вдоль дорог у общежитий.       – Ты правда приглашаешь меня в вашу компанию?       По спине пробегают колкие дурацкие мурашки.       – Не, просто вывожу на прогулку. Давай, задирай ногу у того дерева и отливай, — Джон как-то почти испуганно уставляется на тебя. Закатив глаза и вздохнув, ты идёшь на попятную. Этот парень буквально всё принимает близко к сердцу. — Конечно да. А то сидишь в четырех стенах и тупишь: за уши не оттащишь от ёбаного сердцекамня. И я подумал – а почему бы и нет? По крайней мере, ни от тебя, ни от меня не убудет.       Эгберт точно зависает на секунду. Крутанув головой в сторону и обратно, он издает тихий смешок:       – Я… эм… Спасибо!       У тебя будто Эверест с плеч падает, не меньше. Ты снисходительно усмехаешься – Эгберт когда-нибудь точно прикончит скудный запас твоих нервов.       – Ну-ну, пока что первая вылазка, а там посмотрим, – ты пожимаешь плечами. – Вдруг тебе не понравится с нами, кто знает. Не будем соответствовать твоим ожиданиям или ещё чего – уж не знаю, что ты успел себе нафантазировать.       Джон прыскает и ты подходишь немного ближе, опуская голос для важности. Так делает Бро, и ты не видишь ничего, что мешало бы повторить тебе.       – А теперь слушай сюда, пианист. Максимум, на чём ты сегодня сыграешь,это на нервах или чьей-нибудь флейте, поэтому… – ты прямо-таки всем телом чувствуешь, как Джон вмиг снова напрягается после каждого произнесённого слова, и тут же умолкаешь. Сдавленно выдыхаешь. Если тактики Дирка и работают, то только, кажется, на тебе. – Поэтому, блин, пожалуйста, попытайся держать себя в руках и…       И не лезь ни к кому.       И не поддавайся на провокации.       И не геройствуй.       И не понижай градус.       И не лезь под юбку, даже если очень захочется.       И не отключай мозг.       Всегда есть те, кому до таких, как Джон, лишь бы доебаться. До слишком наивных и неопытных детей, застрявших в телах взрослых. Самое обидное, что эти ребята не злые – им просто скучно.       – Короче, ищи меня, если что-то случится, и мы вернемся. Тихо и мирно, чтобы тебе потом не умирать от припадков внезапного стыда до конца своих дней. Хорошо?       В конце концов, ты не его батя, чтобы читать нотации по этому поводу.       Джон дёргано кивает и виновато поджимает губы. Или тебе только кажется, что он это делает виновато. Половина всей его мимики – улыбки всех мастей, другая же – щенячьи взгляды. Ты такого не терпишь, но с Эгбертом почему-то по-другому, и если бы всё изменилось, то, скорее всего, ты начал бы даже паниковать.       –Тогда инструктаж окончен, — ты пытаешься казаться своим чуваком, но Джон непривычно шуганный и ты чувствуешься себя крадущимся по минному полю, не меньше. — Не натвори глупостей.       На крыльце под навесом кто-то курит. Даже здесь слышна долбящая музыка, и ты складываешь зонт, стряхнув с него воду. Парень (возможно, если напрячься, то ты его даже вспомнишь) оборачивается, смотрит на тебя и переводит взгляд на Джона.       Пока Эгберт крутит головой по сторонам, вы пялитесь друг на друга — каждый сквозь очки. Это длится всего пару секунд, не больше, а потом вы возвращаетесь каждый к своим делам: он — к какому-нибудь Мальборо, а ты — к Джону.       Курить на территории кампуса запрещено, но ты уверен, что в каком-нибудь туалете уже давно тлеет косяк. И даже не один.       Внутри так же, как и всегда: колонки до хрипа выплевывают громкие звуки, большинством явно ошибочно принимаемые за музыку; разноцветные пятна света дребезжат и скользят по головам, рукам и стенам, перемешивая всё в тёмно-пёструю мешанину тел; отовсюду раздаются голоса и смех.       – Как-то так! – ты наклоняешься к Джону, пытаясь перекричать шум. – Можем уйти, если тебе не нравится!       – Ты шутишь?! Здесь же здорово! Кстати, смотри, вон Роуз! Привет!       Эгберт тебя кидает, и ты тупо пялишься вслед исчезающему во взрыве красок пятну зеленой, как ебучий папоротник, рубашки.       Охуеть.       И какого, мать его, чёрта?       Не особо аккуратно обходя ребят, дёргающихся в ритм, ты попутно уводишь из чьих-то рук неоткрытую банку и сам справляешься с ней. Глоток для храбрости, мгновенное осознание редкостного дерьма, сплавление пойла первому встречному. Ты быстро находишь знакомый шабаш и — ого! — укладку. У кого-то явно есть определённые планы на этот вечерок.       Канайя замечает тебя, и ты подносишь палец к губам — тихо. В скользящей светотени она опускает взгляд под густыми ресницами. Это одноразовое напарничество, но тебе больше и не надо.       — Йоу, — ты хватаешь Лалонд за плечи, отчего та вздрагивает, а напиток в её пластиковом стакане чуть не выплескивается. — Учишь Джона плохому?       Эгберт звонко хихикает, а Марьям снисходительно улыбается, отведя голову чуть в сторону. Роуз в миллиметре от того, чтобы не перевернуть пунш (ты надеешься, что это он) тебе на голову — ты чувствуешь, как вмиг она напряглась и немного сильнее сжала свой стакан.       Но она не была бы собой, если бы так же мгновенно не брала ситуацию под контроль.       Мышцы под твоими ладонями тут же расслабляются. Она ведет плечом, и ты убираешь руки.       — Прошу заметить, он здесь не с моей подачи, чтобы винить себя в демонстрации студенческого разврата — мы всего лишь ведём дружескую беседу, Дейви. Так что ничего противозаконного или хоть сколько-нибудь аморального. Будь спокоен.       Всё ясно. Лалонд уже начала свой тур в страну ситуативного женского алкоголизма. Пусть хмельная Роуз намного дружелюбнее, чем Трезвая, но она гораздо менее предсказуема. Или предсказуема в своей непредсказуемости. У тебя здесь мозг плавится, чтобы думать логично от первой и до последней буквы.       Но, как бы то ни было, ты веришь обеим Роуз и, ещё немного поболтав и обменявшись парочкой взаимных подколов, с почти чистой совестью оставляешь Джона на попечение. В конце концов, с ними Марьям, а в ней ты уверен больше, чем в себе. Временами, естественно.       В общей кухне немного свободнее. И жарче: кто-то пытается прелюбодействовать прямо на столешнице. Два горячих тела обжимаются с отвратительным причмокиванием. Мерзость.       Ты секундно морщишься, но всё же решаешь пройти к холодильнику. Вальяжно, будто в метре от тебя не собираются трахнуться. Это место разочарует до конца, если кроме пива здесь больше ничего нет. Грош цена той вечеринке, где отсутствует даже пресловутая кола.       Однако пребывание баловнем судьбы приносит свои плюсы: ты успешно находишь газировку — она заполняют всю полку. Ошибиться слишком трудно, если вообще возможно.       Ты мог бы позависать здесь, развлекая себя тем, что мешаешь совокуплению. Ты мог бы позависать здесь и плевать с высокой метафорической колокольни на мнение остальных. Ты мог бы. Но не делаешь этого, потому что не мудак. Эти два слова просто обязаны быть выгравированы на твоём надгробном камне — ты всю свою жизнь пытаешься быть хорошим малым. И, возможно, это немного получается. Поэтому ты так же уходишь, как ни в чём ни бывало. Разве что с откупоренной стеклянной бутылкой.       Танцевать не хочется. Без умолку трещать — тоже. Ты опираешься спиной о стену в месте посвободней. Не тянет даже покачать головой в ритм или притоптывать ногой. Наверное, ты просто мальца заебался за день.       На скорую руку ты создаёшь новую тему с предложением поболтать с подписчиками в блоге и лениво скроллишь прошлые записи, мысленно усмехаясь с наиболее удачных комиксов. Да, не все твои работы — это золотая середина иронии и тонкого юмора. Ты это признаёшь и, тем самым, приближаешься к заветной цели. В этом всё от начало и до конца пропитано иронией: признать косяк, чтобы за счёт него стать на голову выше, как если бы не допустить его и сделать безупречно.       В сети произошло массовое вымирание, не меньше. Никто из трех с лишним тысяч человек, подписанных на тебя, не спешит отвечать, кроме шести задротов. Они комментят каждый выпуск, каким куском дерьма он бы ни был.       Делать особо нечего. Ты соглашаешься и на них.       Но спустя двадцать семь минут тебе настолько надоедает, что ты проверяешь дату создания темы, и читаешь, сколько бесценного времени потрачено впустую на бездарный и пустой трёп о твоих дальнейших планах на КБиТД. Тебе просто хочется заниматься чем-нибудь ироничным и, быть может, немного смешным, а не строить далеко идущие проекты. Ты прощаешься с ребятами и удаляешь запись, попутно выкидывая пустую бутылку в урну.       Ладно, нужно что-то делать.       Ты протискиваешься сквозь отвратительный бит, разношёрстный шум и громыхающее веселье. Ты — это ледокол шаткого спокойствия, верно держащий курс на пульт. Ну или что заставляет долбить эту дурацкую музыку по твоей голове.       Ты идёшь за тянущимися вдоль стен проводами и сворачиваешь в узкий коридор. Электрические змеи юркают в щель под одной из дверей, и ты проворачиваешь ручку.       — Не отвлекаю? — спрашиваешь ты, явно отвлекая.       Двое — парень и девушка — танцуют на своей собственной вечеринке, а ты вероломно их обрываешь. Они оглядываются на тебя.       И, блять, ты знаешь этого долговязого парня. И не потому, что он курил на крыльце и вы друг друга чуть не прожгли насквозь взглядами, а потому что именно он заведует звуком в большинстве таких вылазок. Вот почему он показался тебе таким знакомым, пусть никогда не пересекаешься с ним, честно говоря.       — Извиняюсь, конечно, но ты ставишь музыку? — вопрос тупой, но это первое, что приходит тебе на ум.       — Что нужно? — он поворачивается к тебе.       — Можно попросить сменить пластинку?       — Нет. Здещ не радио, чтобы уштраивать концерты по заявкам, — шепелявит он.       Около ноутбука за его спиной телефон сменяет одну песню другой. Достаточно громко, чтобы перекрыть шум извне.       — У вас тут всё равно своя тусовка, — ты пожимаешь плечами. — Так разве есть разница, что будет играть у нас?       Ты бегло осматриваешься. Обычная комната: кровать, два стола со стульями, пара шкафов и люстра под потолком — у тебя так же. Не считая всякого хлама, в роде полуразобранного системного блока у гардероба и листов, исписанных схемами и таблицами, над одной из полок. Ну и провода. Их слишком много, чтобы не обращать на них никого внимания.       — У меня нет желания менять каждому их чёртову музыку. Шначала тебе, потом кому-то ещё и так, в итоге, вшем. Нет, — он скрещивает руки на груди и хмурится. Ты тоже не собираешься просто так отступать. Иначе ты не Дейв, блять, Страйдер.       — Поставь, что тебе стоит? — вдруг девушка касается его локтя, и в твоём полку прибывает. — К тому же, он первый пришёл и никому не расскажет. Ведь так?       — Ага, точняк. Кто я такой, чтобы лезть к диджею со своими дурацкими запросами?       — Вот видишь, — на её лице расцветает красная, почти вишнёвая улыбка, и ты невольно вспоминаешь Лалонд.       Странная штука — женское обаяние. Оно всегда обладают каким-то неощутимым даром убеждения. В детстве Роуз всегда получала своё, стоило ей скуксить мордашку пожалостливей или посерьёзней — зависело от ситуации. Теперь же похожее действие разворачивается прямо перед тобой, девятнадцатилетним скептиком, больше не поддающимся на подобные уловки. В отличии, кажется, от этого чувака.       — Пожалуйста… — мурлычет девушка. — Один разок. Сделай маленькое исключение?       Упрямец неразборчиво ворчит, настаивая на своём, но для неё это больше развлечение — переломить чужое «нет». С таким союзником можно совсем не париться и отдать дело в чужие руки, будучи уверенным в победе.       —Хорошо! — наконец-то сдаётся тот и устало трет переносицу, немного задрав вверх очки. — Поштавь, что он там хочет, и пушть убираетшя.       Забрав телефон, он садится на край кровати. Подпирает голову рукой и демонстративно поворачивает голову к окну — он здесь не при делах.        Тёмные кудри весело подпрыгивают на месте в полутьме светильника, девушка кивает на стол, и ты подходишь.       — Тебе не нравится, что сейчас играет? — вкрадчиво спрашивает она с заговорщической улыбкой и поворачивает ноутбук к тебе.       — Не испытываю шквал положительных эмоций, скажем так, — ты быстро гуглишь нужный альбом и, возможно, смекаешь, в чём тут дело. Уязвлённое самолюбие залечить может только другая отдушина или что-то типа того.       — О, я слушала, — она пару раз моргает, наблюдая за курсором. — Неплохие миксы.       —Типа того. Мне кажется, парню есть, что сказать этому всратому миру.       Она весело усмехается и жадно смотрит за каждым движением на мониторе. Слишком внимательно, чтобы тебе было не в напряг.       На раз-два отредактировав плейлист, ты теперь чуть более доволен происходящим.       — Всё, готово, — ты отходишь от ноутбука. — С тобой приятно иметь дело, чел. Жаль, что никто не узнает, — хочется протянуть ладонь для рукопожатия, но ты тут же останавливаешься. Едва он настроен хоть сколько-нибудь на дружелюбие.       И тишина в ответ очевидно это подтвеждает. В общем-то, было бы странно, пойди всё иначе. Ты даже не стушевываешься, просто с чувством выполненного долга уходишь и не мешаешь очередной парочке веселиться на своей волне.       — Ладно, больше вас не отвлекаю, ребят, — бросаешь ты, проворачивая ручку.       — Пока, Дейв, — напоследок подмигивает тебе девушка, исчезая за закрытой дверью.       Только ты не помнишь, чтобы вы обменивались именами.       Ладно, в конце концов, невозможно не знать, кто такой и как выглядит Дейв Страйдер, решаешь ты. Рид тесен.       Ты не успеваешь дойти до лестницы на второй этаж, как колонки меняют дикие басы на лучший бит. И ты плевать с Эмпайр-стейт-билдинг хотел на мнение остальных — главное, чтобы тебя устраивало. К счастью, всем откровенно всё равно, что именно заставляет кампус содрогаться.       На террасе зябко. Капли залетают на перила, и ты прижимаешься спиной к бежевому сайдингу обшивки. Шум немного глохнет за перекатами далёкого грома, шелестом полотен дождя и цепенеющим одиночеством. Только ты не чувствуешь себя хреново. Ты вдыхаешь полной грудью свежий зелёный воздух.       Ты достаёшь телефон и решаешь наконец ответить Бро. Как-никак, он всё-таки беспокоится, пока ты бездарно прожигаешь жизнь.       Дирк всегда, в общем-то, онлайн. Другой вопрос: спит ли он? Едва. Твой брат — сова, перетекающая в жаворонка и обратно: иногда тебе кажется, что он постоянно бодрствует.       «все ок вот выкроил пару минут на общение со старшим поколением сам чекак»       С Бро, блин, трудно. Всегда трудно, и тебе приходится каждый раз себя пересиливать, чтобы начать разговор. Он хороший брат, просто с каждым новым годом тебе все больше и больше кажется, что найти общий язык с ним — это квест, граничащий с мистикой и фантастикой одновременно. И дело в тебе, если быть честным до самого конца.       С тех пор, как вы прекратили своё извечное братское соперничество, набор тем для разговора резко сократился до жуткого минимума: учёба и несколько общих предложений. Как погодка? Заценил прошедший Е3? Что с сайтом? А когда ты возвращаешься домой, то встречаетесь вы только у приставки и изредка за ужином.       Но это не значит, что теперь вы друг другу чужие люди.       «смотрю стрим марио.»       «блин чел мы играли в него когда я еще мелким шкетом под стол пешком ходил».       «точно. чем занят?»       «задаю темп общажной вечеринке вот поменял набор какофонических звуков легкомысленно принимаемый за музыку на то что действительно ею является и теперь окончательно утвердился на пьедестале влажных мечт местного контингента короче теперь я самый клевый мс этой тусовки»       «роуз с тобой?»       Ну вот. Даже оттуда, из далёкого Хьюстона, продуваемого всеми ветрами Техаса, увлечение ностальгическим стримом совсем не мешает Дирку не упускать тебя из пристального и душного контроля. Пусть и косвенного. Ты даже совсем не удивишься, если окажется, что он каждый месяц скидывает Лалонд несколько десятков долларов лишь только за то, что та «приглядывает».       Только теперь это не заставляет тебя злиться, а, наоборот, кажется вполне разумным жестом опеки. На его месте ты сделал бы точно так же.       «она с джоном вооружает его так сказать первичными навыками мужик конечно душа компании но так уж повелось что ему нужен вводный курс а мне этим особо некогда заниматься»       «неплохо проводишь время.»       «а то»       «марио и рядом не стоял.»       «марио даже не курит нервно в сторонке он конкретно хавает свои грибы пытаясь забыться в флюоресцентном приходе его не пригласили на тусу и это повод для передоза прощай водопроводчик идейный вдохновитель джобса по части наркострасти ты был классным парнем но не достаточно чтобы зависнуть с нами мы посадим пару мухоморов на твоей могилке»       «безудержное веселье.»       «да»       «написывая мне.»       Чёрт.       Ладно. Карты на стол. Ты действительно тусуешься в одиночестве на мокрой террасе. Руки зябнут, а пить — бесперспективняк.       «ок чувак слушай сюда допек уже хьюстон у нас проблемы и под нас я подразумеваю меня естественно мой казалось бы продуманный план словно гребаный титаник напоролся на айсберг вселенского мать его разочарования ровно в тот момент когда эгберт признал это идиотическое место здоровским в смысле ему реально понравился этот шокконтент я понятия не имею с чего вдруг домоседу зашла такая хрень но надежда на скорое возвращение в тепленькие квадратные метры тут же рухнула как чертова вавилонская башня йоу зацени эти ебучие руины они такие классные расщепились до элементарных частиц я тут стою в пустыне пыли полного краха конечно можно поошиваться с роуз но она уже стопроцентно размазала свои мозги вдребезги как её чёртова мамаша в лучших традициях семейства лалонд яблоко от яблоньки и вся хуйня кстати срочные новости для отсталой планеты имени дирка страйдера милая и рассудительная роуз наебенивается когда на взводе а ей вроде как нужно склеить свою личную жизнь что есть колоссальное напряжение ее ценных нервных ресурсов продолжаем нашу увлекательную колонку разоблачающего репортажа она имеет виды на свою подругу но это уже не так интересно как первое хотя собственно является его причиной финальное слово редактора ты не должен говорить об этом ее маме правда чел не стоит роуз уже большая девочка и знает что делает она всегда блять взрослая и всегда блять все знает такой уж у нее крест и возвращаясь ко мне главной звезде этой ебучей программы слоняюсь туда-сюда как конченный дебил уже час короче впутался в херню и жду удобного момента свалить конец ебучей блять истории»       «тогда зачем пошел, если не хотел?»       «осточертело уже торчать в комнате всю неделю и заниматься всякой фигней»       «при стоимости обучения 20 к за год я на твоем месте занимался делом.»       «все дела ждут на улице у меня из портфолио готова только половина к тому же блин чел давай на чистоту на моем месте ты занимался тем же самым»       «думаю, обсуждать моё студенчество — это не то, что ты сейчас хотел бы.»       «потому что я прав?»       «отчасти.»       «хах я так и знал что это прямое попадание в гребаное яблочко»       «молодец, малой. а теперь вопрос: как идут дела у твоей души компании?»       «джон? без понятия наверное заводит новые знакомства и веселится как всегда»       «это его первый раз, не мне напоминать. так что не стань мудаком.»       Ты пишешь «хорошо», немного зависаешь, но всё же стираешь и убираешь телефон, закатив глаза. Некоторые разговоры нужно заканчивать именно так — на совете и сомнительно точной морали. Стать мудаком — наименьшее, чего бы ты хотел. Особенно в глазах Джона. Всё же ты его сюда притащил.       Хотя, вообще, ты не представляешь, что с Эгбертом может пойти не так. Он забавный шутник и просто мастер дерьмовых розыгрышей. В его арсенале наверняка найдётся тысяча и одна история из Диснейленда десятилетней выдержки и пара-тройка десятков анекдотов, привезенных из Европы вместе с магнитиками на холодильник и памятной фоторамкой. Он снабжен всем для прекрасного времяпрепровождения и обретению нового круга знакомств. По крайней мере, тебе так кажется.       В Фейсбуке у Джона много друзей. Пусть каждый «прикольный парень» из рассказов о его школе или очередной байки по переписке просто заставляет тебя внутренне вскипать. Ты не совсем понимаешь почему, но, возможно, всё дело в непрекращающемся соревновании, иглой пронизывающим всё твоё детство.       В итоге, ты ещё немного смотришь, как дождь пытается пригвоздить листву к стволам и веткам, как у него это не получается, как он со злости пузырится в лужах, и уходишь в корпус. Всё-таки Бро прав — для Джона это впервые.       Внутри тепло. А ещё более шумно и людно, чем было раньше. Ты убеждаешься в этом наверняка, когда спрашиваешь, видел ли кто растрепанного брюнета в тёмно-зелёной рубашке. Он чуть пониже тебя, в очках и постоянно улыбается. Однако те, кого ты спрашивал, пришли совсем недавно и ничем не могут тебе помочь.       Ты шаришь ещё недолго по этажу, вглядываясь в лица, постепенно смешивающиеся в один неясный и нечеткий мазок буро-персикового цвета. Каждый новый человек похож на предыдущего и не один не походит на Эгберта хотя бы отдалённо.       Поэтому ты спускаешься. Окинув взглядом поверх разномастных макушек, ты замечашь в дальнем углу у окна Лалонд. Она стоит рядом с Канайей, откидывает назад голову и сотрясается от смеха, потряхивая кудрями. Этот профиль ты вряд ли спутаешь с чьим-то ещё. Особенно немного вздёрнутый нос, что та довольно задирала вверх, стоило ей в детстве перещеголять тебя хоть в чём-то.       — Роуз! — ты вскидываешь ладонь и оглядываешься. — Джон не с вами?       Серебристая жестянка в тонкой руке недовольно дёргается, и она оборачивается. Смазанная чёрная улыбка расцветает на румяном лице.       — Де-е-ейв! — тянет та, кидается тебе на шею и пытается ущипнуть тебя за щеку. В точности, как тётушка любительница-мартини-Лалонд. — Где ты был? Мы по тебе скучали! Сказал, что отойдёшь ненадолго, а сам взял и пропал.       — Однако за это время ты справилась с собой и уже готова, — ты несильно похлопываешь её по спине. Здесь ничего не поделать. Конечная: поезд прибыл на станцию «Полтора промилле».       Жемчужные, будто сошедшие с глянцевой обложки зубы блестят в пьяной чехарде света. Она мурлычет что-то нечленораздельное за шелестом смеха тебе на ухо. В этом что-то проскальзывает слово «Кан», и всё сразу встаёт на свои места.       — Ага, круто, я рад. Совет и любовь, чур я шафер, — тараторишь ты и отрываешь Роуз от себя. Она сводит брови и обиженно надувает губы. Как хорошо, что на такое ребячество тебя уже не поймать. — Ты не ответила. Где Джон?       — Джонни... — она честно крепко задумывается и всматривается вверх, потирая тонкими пальцами аккуратный подбородок.       — Он сидел около выхода во двор, — вместо Роуз отвечает Марьям и осторожно берёт ту под локоть.       Её голос и вид абсолютно трезв. Что и ожидалось от леди, слишком правильной не только для этого мира, но и вообще.       — Дейв, — окликает она, когда ты уже почти было собрался дальше искать Эгберта, — он… — Канайя поджимает губы, быстро переводит взгляд на Роуз и дёргает бровями.       — Серьёзно? — ты уставляешься на Лалонд, она уже лишь беззаботно улыбается, прижимаясь ближе к чужим рукам.       Твой мозг мгновенно воспаляется. Варианта два, и оба имеют место быть. Хуевая новость: они даже не взаимоисключающие. И в каждом виноват, блять, ты.       И хочется орать. На Роуз, что оставила наивного Джона. На себя, что вообще притащил его. Рвать волосы на голове, вырвать все штекеры из разъемов, разбить всё вдребезги, чтобы ничего целого не осталось. В такие моменты твои нервы ни к чёрту, но ты стараешься. Делаешь глубокий вдох, считаешь до трёх и выдыхаешь. До боли в костяшках сжимаешь кулаки и благодаришь Канайю. Ты с самого начала не горел особым желанием быть здесь, но всё уже случилось так, как случилось, и ты несёшь ответственность. Да, Джон уже большой мальчик, но он здесь. И всё, что натворит он, автоматом станет твоих рук делом.       Не теряя времени, ты протискиваешься к заднему выходу. Выскакиваешь в холл, рывком оглядываешься в сторону неказистых, видавших виды дверей. И наконец-то спокойно выдыхаешь.       Джон, привычно сгорбившись над телефоном, сидит на скамейке и почёсывает затылок под сенью мигающей зелени, свисающей из обмотанных гирляндой кашпо.       — Привет, — ты словно невзначай садишься рядом. Ну или тебе хочется, чтобы это выглядело именно так. Непринуждённо и даже как-то лениво.       Эгберт широко лыбится и клонит голову в сторону, смято кивая. Его щёки и уши пьяно пылают в пляшущем свете, а около кроссовка стоит жестяная банка. Только дурак не смог бы догадаться, что имела в виду Канайя.       Опершись о стену, ты ловишь себя на мысли, что больше не чувствуешь себя на взводе. По крайней мере, ничего ужасного не случилось, а напиться каждый когда-нибудь, но должен. Главное — не сделать из этого привычку или необходимость.       — Что делаешь? — ты переводишь взгляд с растрёпанных волос — на большее сил уже нет. На экране приветливо и уже привычно светится Хардстоун. Глупо было бы ожидать что-то ещё.       — Пылю… на новую деку, — комкано ворочит языком Джон и рассеянно хихикает сквозь зубы. — Элементалии фигня какая-то… Съехал на пятый ранг...       Ты тут же подрываешься на месте. Этого ещё не хватало: не для того ты столько слушал, какую крутую колоду Эгберт умудрился собрать, чтобы он вот так просто избавлялся от неё, а на утро стопудово убивался от горя.       — Попридержи коней, парень! — ты уводишь телефон из без того неуклюжих рук и сворачиваешь игру. Кто знает, сколько карт уже успело превратиться в синюю пыль?       Всё так же сгорбившись, Джон с приоткрытым от явного негодования ртом старательно хмурится и прищуривается. Металлические пластинки брекетов переливаются под разноцветными огоньками, и ты не уверен, можно ли с ними пить.       — В смысле, это клёвая колода. Обмозгуй немного, прежде чем сливать. Распылись всегда успеешь.       —Бли-и-ин, — он трёт глаз и прячет лицо в ладонях. Смазано и как-то слишком расхлябано. — Если бы ты знал, как мне хуёво.       — Потому что пьян, — усмехаешься ты. — Но не парься, всё приходит с опытом.       Джон осторожно выпрямляется. Сводит брови. Его немного ведёт. Опуская тёплую ладонь на твои сцепленные вокруг телефона пальцы, он беззвучно шевелит губами и наконец-то выдавливает:       — Давай уйдём?       Ты зависаешь. Почти коротишь и искришь от когнитивного диссонанса. Смотришь внимательно и почему-то совсем не хочешь, чтобы этот момент хоть когда-нибудь закончился. Эгберт с жалостливыми глазами, блики гирлянды на виске и мерцающие в такт скобы.       Усмехнувшись, ты накрываешь его руку своей и аккуратно похлопываешь.       — Конечно.       К счастью, Джон твёрдо держится на ногах. Пусть того слегка штормит, а сам он смеётся с того, что его тело ощущается как неправильно настроенный велосипед, когда педали прокручиваются с большей частотой, чем колёса.       Ты же чище зеркала после генеральной уборки, и даже в таком состоянии едва придумал бы подобное сравнение.       Открыв дверь, ты не сразу понимаешь, что на самом деле произошло. Ничто не долбит больше крышу и не пытается повторить Ноев потоп. В лужах дребезжит жёлтый узкий месяц, а из зелени крон слышится ставший вдруг непривычным тонкий щебет. С ума сойти: можно наконец-то убрать зонт.       — Только посмотри на это: распогодилось, — напоследок ты протягиваешь из-под козырька крыльца ладонь. Она предательски сухая. — У тебя есть связи с небесной канцелярией или что? Ещё полчаса назад небо бесновалось, а сейчас тучи и те расступились.       Джон сходит следом за тобой на тротуар, проходит чуть дальше, затем пару раз шлёпает кроссовкой по луже и, обернувшись, прыскает со смеху.       — Скажешь тоже!       Ты лишь киваешь. Он возвращается к дорожке и пытается наступать на терракотовые плитки. Не совсем выходит.       — Кстати о дожде, — вдруг задумчиво роняет Эгберт и останавливается. — Ты знал, что Лондон на самом деле не такой уж туманный?       — Нет, — ты отрываешь наконечник зонта от чёрного от влаги цементного стыка дорожки. — А как же «туманный Альбион»?       — Хах! — он оглядывается и весело прищуривается. Румяные щёки и лоб озорно рдеют под светом тускло мигающего фонаря. — Это дурная слава! Типа мне рассказывали, что это не туман, а смог, да и тот был лишь до того, как запретили топить углём, а заводы вывели за черту города… И представь, сколько лет прошло, а для туристов до сих пор полный шок: ни хвалёного тумана, ни дождя!       Джон лыбится, явно довольный собой. Ты хмыкаешь:       — Чувак, есть точки на карте, в которых ты не бывал?       — Ага, — кивает он и снова принимается вышагивать по тёмным плиткам, — много. Мексика, например. Ты был в Мексике? Я — нет. Или Австралия. И Китай. И Марокко. И Голландия. А ещё Новая Зеландия, Германия, Япония, Гонконг. И, не поверишь, Хьюстон. Когда батя был там по делам, у меня была контрольная.       Ты резко поднимаешь голову, когда слышишь знакомое название.       — Там нет ничего интересного: ёбаные высотки и жара.       — А как же зоопарк?! А музей естествознания и театры?!       — Ну да. Ещё и они, как же я мог забыть.       Эгберт разоряется смехом. Заливистым и почти дебильным.       — Это твой родной город, Дейв! Почему я знаю о нём больше?       Ты закатываешь глаза. Он такой наивный и простодушный.       — Потому что не знаешь маленького секрета. Местные никуда не ходят.       — А дети? Неужели ты ни разу не ходил даже в зоопарк?       — Малым был, — соглашаешься ты. — Бро водил как-то. Сошлись на том, что это ужасное место и счастливым обладателям хотя бы минимальной эмпатии там делать нечего. И таскался на школьные экскурсии в пару-тройку музеев. На этом послужной список заканчивается. Хотя, можно подумать, ты сам был в каждой достопримечательной дыре Сиэтла.       — Неправда! — восклицает он. — У нас есть много мест, куда стоит заглянуть! Взять хотя бы Большое Колесо, Щучий рынок или музей промышленности!       У Джона глаза горят, когда он рассказывает о чём-то. В них искры пляшут от неистового пламени его увлечённости. Он пьяно запинается, снова вдаётся в описание, цокает, жестикулирует. Эгберт тараторит о визитном вековом Пайк-Плейс-маркете, торгующим всем попало каждый день, сбивается на аквариум с осьминогами и важными, снующими туда-сюда выдрами, вспоминает про славный музей авиации с огромной коллекцией авиалайнеров в здании самой компании «Боинг» и снова возвращается к базару, куда стекаются разношёрстые музыканты, артисты, художники и фокусники ни с одним тузом в рукаве. Джон рассказывает обо всём так живо и рьяно, что, кажется, если закрыть глаза, то ты сам окажешься у торгового ряда с пряностями или посреди зала огромных кристальных аквариумов с косяками рыб и шарами склизких медуз.       Джон не унимается ни на секунду — ему бы гидом стать. Без устали мелет и посмеивается, размашисто вскидывая руками. Ты не отводишь взгляд, впитывая каждый взмах и перелив в Эгбертовском голосе.       Он неуклюже вскакивает на веранду вашего корпуса, словно на палец Фримонтского тролля, что неустанно и самозабвенно сторожит мост, высунувшись из-под него. Смахивает стоящие лужицы на перилах и облокачивается.       —Словом, мужик, в Сиэтле есть, чем заняться! — хохочет Джон и вдруг смолкает, сияя металлическими пластинами на чуть выдающихся вперёд зубах. — И в Хьюстоне, думаю, тоже.       Ты нехотя ведёшь плечом и опускаешь руки на крашенную и уже отколупывающуюся ограду. Орегон, что тут взять.       — Не знаю, чел. Хотя у нас тоже есть аквариум и куча музеев. А ещё аквапарк и американские горки. А вообще, это просто Техас: бетон и стекло в десятки футов над землёй, — каждое слово разъедает горло от досады — не ты выезжал за границы своего штата с таким чувством обыденности, как если бы просто вышел на задний двор. Что говорить — у тебя и того нет. Только квартира под крышей и брат за стеной.       Уголки Эгбертовских губ немного сползают вниз, а сам он опускает голову на сложенные друг на друга руки, и лишь глазами он всё улыбается. Всегда по-доброму. Ты не видел никого, кто умел бы так же.       — Если ты так любишь небоскрёбы, хочешь, я расскажу про Спейс-Нидл? — словно израсходовав весь запал, Джон снова медленно заплетается.       — Валяй.       — Она пиздецки высокая — шестьсот футов. Её как построили полвека назад, так и не меняли, и это не считая двадцати пяти ударов молний!       Ты опираешь щёку о кулак и слушаешь дальше. Невозможно не слушать дальше, когда Джон соловьём заливается по будоражащим его темам. Он вздрагивает, заводясь по новой, и буквально повисает на поручне.       — Игла** вообще потрясная, Дейв. Только представь, такая махина, а способна выдержать землетрясение до девяти баллов! Хах! Вообще, сейчас расскажу! Слушай! Было утро, и батя отвозил меня в детсад. Я ещё тогда маленьким был, но не суть. Так вот. Вдруг тряхануло! Даже не знаю, чего больше испугался: толчка или того, что в нас кто-то въехал. Наверно, всего сразу, потому что в момент расплакался. Короче, пригород, конечно, сильно не пострадал, а вот центр — да. Знаешь, как в фильмах: улицы в обломках кирпича, щебня и стекла, окна выбиты, а машины под грудами мусора. Страсть! Ну и к чему это я? — Джон на мгновение крепко задумывается, хмурится, облизнув пересохшие на эмоциях губы, но тут же дёргается, явно вспомнив, и продолжает, как ни в чём не бывало. — Ах, да, шпиль! Так вот, говорят, что там всего лишь вода из унитазов расплескалась! Оцени только! Город ходил ходуном целую минуту, закрыли аэропорты и электричество вырубилось, люди в больницы обращались, а у них всего лишь пару луж на полу! Офигеть…       Джон смотрит. Блестящие глаза выделяются на пунцовом, почти цвета маков лице — куда залипательнее какой-то башни.       — Ага, класс.       Эгберт кивает и щурится в улыбке:       — А то! Со всех сторон невъебовая! А смотровая площадка у неё в виде летающей тарелки — потому и «Космическая».       — Круто.       — Ты точно не был в Сиэтле? Вот прямо вообще ни разу? Даже за эти два года?       Усмехнувшись, ты пожимаешь плечами:       — Не, такое путешествие, наверное, всё-таки должно чутка задержаться в памяти.       — Блин, — Джон оседает на месте и накрывает твою ладонь своей. Твою, блять, ладонь своей. Невозможно оторваться. Ты нервно сглатываешь, — поехали на этот уикенд ко мне? Будет здорово, обещаю. Покажу и Спейс-Нидл, и музей поп-культуры рядом, и Большое Колесо, и стену со жвачкой, и тролля, и всё, что захочешь.       Его голос скатывается, становится каким-то непривычно вкрадчивым. Ты с огромным усилием переводишь взгляд вверх по руке и упираешься в разморенный румянец. У тебя, кажется, чёртова аритмия, не иначе.       — Там со смотровой площадки, — продолжает Эгберт, — просто дух захватывает. Панорамный вид с высоты птичьего полёта на центр, парк и залив. Город как на ладони, Дейв.       Ты растеряно сводишь брови к переносице. У Джона глаза цвета ясного безоблачного неба и небольшое родимое пятнышко на шее. А ещё две маленькие родинки на скуле, ближе к уху. Как ты раньше этого не замечал?       — Поехали? — он поднимает твои очки за дужку на лоб, и ты ничего не можешь с этим поделать. Стоишь, как вкопанный. Пораженный и совершенно беспомощный. — Соглашайся…       — Ла… — собственный голос предательски вздрагивает и подводит, беззвучно ухая вниз по горлу, и ты пытаешься снова. — Ладно, да.       Ты поднимаешь взгляд. Джон так близко, и будто совершенно другой за оранжевым светом ночников веранды. По волосам скользит ладонь, задевая мочку, и, горячая, она осторожно останавливается на затылке. Руку чутко сжимают узловатые пальцы. Даже не успеваешь ничего понять толком, как шероховатые губы с терпким привкусом пива медленно накрывают твои. Сердце в панике колотится, вот-вот норовя выскочить из груди, но что-то глубоко внутри ломается напополам, рушится до основания, взрываясь ярким салютом.       И ты очертя голову подаёшься вперёд этому чему-то, прикрывая глаза.       Джон целует без напора и нежно, как в каком-нибудь ущербном фильме для девчонок. Желудок скручивается узлом и крыша начинает трогаться от этих мягких тягучих прикосновений. Ты будто тлеешь под теплотой, исходящей от него.       Ты осторожно и как-то боязливо, стараясь не вспугнуть, кладёшь свободную ладонью на узкое плечо, как вдруг чужой язык касается твоих зубов, и ты резко отстраняешься, раскрыв глаза.       Ресницы Джона дрожат лишь мгновение, а затем приподнимаются. Он смотрит, как провинившийся в чём-то школьник.       — Я люблю тебя, Дейв, — шепчет тот и снова льнет к тебе. Совсем невесомо касается скулы, не переставая нашёптывать, — люблю, люблю…       — Джон, ты пьян, — пытаешься вразумить не то его, не то себя ты, — не надо.       — А иначе я бы и не признался, — Эгберт не даёт убрать свою руку, проводит большим пальцем по щеке, и опять тянется. Опять целует. Шелково и почти невесомо. Ты таешь, но понимаешь, что так нельзя.       — Конечно, — не унимаешься ты, придерживая его за плечи, — потому что это всего лишь кажется.       Сердце кровью обливается — Джон словно репей цепляется за тебя, за каждое прикосновение и вздох.       — Не-е-ет, — уязвлённо качает головой тот. — Не хочешь верить мне, тогда сам послушай, — он спускает твою ладонь по темно—зелёной рубашке и останавливает на ярком принте футболки. Отчаянный стук дрожит под пальцами — такое никак не подделать.       Жалостливые глаза, окруженные огненной краской на щеках, не сводят пытливого взгляда и молчаливо требуют ответа.       Ты колеблешься всего миг, прежде чем наклониться к алому лицу, тронутому робкой улыбкой. Откидываешь миллион натянутых «нет», какие только можно придумать, и позволяешь вещам случаться.       Сложная, практически не имеющая решения задача — понять, куда деть руки. У тебя нет ответа, зато Джон знает разгадку этой курьёзной тайны, когда обнимает тебя за шею, припадая ближе. Ты вторишь и обхватываешь его пунцовые щёки.       Влажный язык вновь касается твоих губ, и ты застываешь в нерешительности — просто не знаешь, что делать дальше. Чувствуешь холодный металл брекетов и приятное покусывание. Земля словно уходит из-под ног. Ты неумело тянешься навстречу, но стукаешься о чужие зубы и сразу пугливо отпрядываешь.       Джон лишь звонко смеётся и щекотно тыкается за ухо. Ты заминаешься и стыдливо прижимаешь того к себе. Прячешься, зарываясь носом в жёсткие непослушные вихры, пахнущие как-то по-своему и по-особенному. А затем он затихает. Горячо дышит в шею и перебирает пальцами волосы.       — Я устал и замёрз, — мирно вздыхает Эгберт. — Давай уйдём?       — Куда?       — В комнату, куда ж ещё?       — Да, конечно…       — Мф, погоди, — он уводит тебя за собой и ты пытаешься найти более вескую, чем пресловутое «нельзя», причину подождать.       В восковой полутьме Джон тянет вниз, прощупывая горячими пальцами рёбра под водолазкой, и ты буквально увязаешь. Он переползает на шею, чуть кусает, но сразу же припадает губами к этому месту и тихо нашептывает неразборчивые слова. Они словно прилипают листьями к коже. Влажными и шелестящими.       Ты обрывисто вздыхаешь, закатывая глаза. Кто бы, блять, мог подумать, что фриковатый Эгберт будет загонять тебя, прожжённого жизнью и такого крутого из себя чувака, в чёртову койку, а ты, в свою очередь, таять, как апрельский снег под солнцем? Да никто. Самая настоящая, мать её дери, ирония. Охуенная в своей бесподобности и, одновременно, нелепости.       — Д-джон, — ты аккуратно берёшь распалённое лицо в ладони и покрываешь его контрастно невинными, совсем детскими поцелуями, медленно выпутываясь из липких сетей собственного желания поддаться моменту, — пожалуйста.       — Что? — он трётся щекой о твою ладонь. Ресницы дрожат, а сам Эгберт котом ластится о руки.       — Я… Мне…— ты ищешь правильные слова, судорожно перебирая десяток возможных вариаций. Они убегают ящерицами, сбросившими хвосты, и оставляют тебя с оборванными клочками.       — Я делаю что-то не так? — он приоткрывает глаза. Г-сподь всемилостивый, тебе бы утонуть в этой синеве, раствориться и больше никогда себя не знать.       — Нет! — меньше всего на свете хочется, чтобы тот допускал подобное. — Нет, нет, что ты, всё офигенно, я никогда ещё такого не испытывал, просто…       — Просто что?       — Просто я не могу без… — такому ни один учебник не учит — на ходу выдумать сразу понятное другим словом. Чёртово тугоумство лингвистов — куда они смотрят и чем, блять, занимаются, когда у самых нужных терминов нет нормальных синонимов?!       — Чего?       — Резинки, блять! — выпаливаешь ты, наверняка заливаясь краской, как спелая черешня.       Джон в очередной раз прыскает со смеха и валится на кровать. Ты же готов сквозь землю провалиться, лишь бы избавить себя от стыда. Кул-кид, ага, как же.       — Блин, — ты прячешь в ладонях лицо, но тут же скользишь ими по своим волосам, словно они, как есть, дыбом встали, — п-подожди, я сейчас вернусь!       Пробки из шампанского так не вылетают, как ты — вон из комнаты. Сердце предательски колотится, так и норовя проломить рёбра, по которым ещё минуту назад стекали мягкие длинные пальцы, вырисовывая причудливые узоры.       А Бро предупреждал тебя, пёс. Он говорил о трёх вещах, что ты всегда должен иметь при себе, учась в колледже. Запасная ручка, презерватив и мозги. Никогда не знаешь, когда понадобится что-то записать; никогда не знаешь, когда будешь с кем-то спать; никогда не знаешь, что будет через секунду. Ты ни разу не собирал это минимальное комбо, легкомысленно допуская его бесполезность, а сейчас у тебя, помимо отсутствия первого и второго, утеряно даже третье.       Ты воровато шмыгаешь в туалет, закрываешься на щеколду и прислоняешься спиной к двери, пытаясь успокоиться. Ночью мало кто заглядывает сюда, предпочитая отложить исправление всяческих нужд на утро.       Переведя дух, ты дрожащими руками расстегиваешь ширинку и оттягиваешь резинку трусов. Ты без понятия, всё ли в порядке со Спейс-Нидл, зато прекрасно видишь, как красноречиво высится твой Монумент Сан-Хасинто***.             Джон: Быть?       Первое, что ты чувствуешь — это затёкшую спину. Второе — свет даже сквозь закрытые веки. Ты крепче щуришься и поворачиваешься к стене, прячась с головой в одеяло. Такое тяжелое и слишком плотное.       Ты нехотя трёшь тыльной стороной ладони заспанные глаза. Голова ужасно раскалывается и идёт кругом, насколько ты вошёл в раж вчера, несмотря на неумение пить. Однако на этот раз хотя бы обошлось без выворачивания наизнанку посреди ночи.       Вчера!       Ты вмиг продираешь слепленные ресницы, уставляясь на выцветшую светло-бежевую краску. Ещё это дурацкое душное трижды проклятое одеяло, будь оно неладно! Ты подрываешься на месте и садишься, скрипнув кроватью. Тело изменнически ноет, воплем стянутых мышц и костей вопрошая отлежаться ещё совсем немного.       — О, проснулся наконец-то, — ты дёргано оглядываешься и замираешь. Дейв, жмурясь, зевает во весь рот и чешет затылок, сидя в кресле у самой кровати. — Бледный, как поганка.       Ты в сторону двинуться не можешь — всё будто обрубило. Даже вдох, и тот делаешь, когда лёгкие уже жжёт и колет, а сердце бьется у самого горла.       — Пить хочешь?       Во все глаза глядишь, не смея моргнуть. Так стыдно, так стыдно! О чём и чем ты, блин, думал, когда снимал с предохранителя своё поведение там, внизу, на крыльце? Зачем, блять, лез к Страйдеру со своими ненужными заморочками?!       — Джон?       Вздрогнув, ты лихорадочно киваешь. Агрх, как же ты себя ненавидишь! Какой позор!       Дейв встаёт, опять зевая, и отходит ко столу. Ты опускаешь взгляд на свои руки и упираешься в пресловутое одеяло. Не твоё одеяло. Ты ошпарено прижимаешь колени к груди, выскакивая из-под него. Почему с тобой все так милы, когда ты творишь всякую херню? В прошлый раз услужливо провели до уборной, когда ты готов был вот-вот прочистить желудок в ближайшую кадушку с комнатной пальмой, а сейчас — это.       — Держи.       Ты впиваешься в стакан. Можно подумать, он тебя спрячет или ещё как-нибудь поможет. Вода встаёт поперёк глотки, а после вовсе попадает в дыхательные пути, отчего ты разражаешься глухим кашлем. Всё в мире настроено и работает против тебя вплоть до молекул.       — Эгберт! — Дейв резко подсаживается рядом и несильно похлопывает между лопаток, пока ты задираешь вверх голову, пытаясь прочистить горло.       Жидкость благополучно покидает трахею, и ты сгибаешься напополам. Казалось, что испытывать больший стыд в принципе невозможно, но только что ты доказал совершенно обратное. Лучше бы умер.       — Нормально себя чувствуешь? — чужая ладонь беспокойно ложится на твоё плечо, чуть сжимая. — Дышать можешь?       Ты киваешь:       — Д-да, спасибо.       — То-то же, — волнение в голосе уходит, уступая место усмешке. — Сушняк, блин, он такой.       Страйдер возится с тобой, и ты не знаешь, куда себя деть. Всё так неправильно: он вовсе не пытается на тебя наорать или хотя бы спросить за произошедшее, да и вообще не кажется злым или раздражённым после всего, и от этой неловкости становится совсем не по себе.       — Дейв? — тихо и хрипло окликаешь ты.       — Что?       — Я бы… Я бы хотел извиниться.       — Брось, — он взмахивает ладонью в воздухе. — Пустяк, с каждым может случиться.       Ты поджимаешь губы и, пересиливая себя, поднимаешь взгляд.       — Я… Я не об этом — хотя и об этом тоже! — а том, что было… Так стыдно, Б-же, — ты кусаешь губы, выдавливая из себя слово за словом. — Я не должен был это делать. Прости, пожалуйста. И забудь. Будто ничего не случилось, ладно? Хотя как возможно… Я пойму, если ты захочешь съе…       — Заткнись! — Дейв повышает голос, и ты пугано дёргаешься.       Сейчас точно будет разнос. Он делает глубокий вдох. Тебе конец.       — Джон, — вместо крика тебя обжигает привычное спокойствие, так не вяжущееся в данный момент ни с чем, — чел, я не умею говорить красиво, делать пафосные и душещипательные заявления и ваять прочее монументальное говно, так что буду предельно краток. Я полночи не спал и думал. Хочешь знать, к чему пришел?       Ты сглатываешь, зависая на мгновение. И кротко киваешь.       Ладонь Дейва поднимается с шеи на затылок, и ты подаёшься в сторону под несильным нажимом его пальцев, инстинктивно жмурясь. Губы осторожно касаются твоего виска, и от этого по телу пробегаются колющие мурашки.       — Достаточно доходчиво?       Ты тыкаешься лбом в ворот его домашней футболки, чувствуя, как от смущения кончики ушей горят праведным огнём.       Страйдер усмехается и приобнимет тебя. Скорее всего, к лучшему, иначе ты серьёзно рискуешь вытворить на нервах какую-нибудь дикую хрень.       Вы сидите так несколько секунд, а затем ты всё же решаешься. Кладёшь трясущиеся ладони на плечи и прижимаешься чуть ближе, открывая глаза.       — А теперь объясни мне одну вещь.       — К-какую?       — Где ты, блин, научился целоваться?       — А. Хах, — ты умолкаешь, давя в себе смешок. — В старшей школе у меня была подружка, от неё и научился.       — Говоришь так, будто это что-то плохое. Типа как собаки друг от друга подхватывают блох, так и ты.       — Ну… Я не знаю, тебе судить.       — Если я скажу, что мне понравилось и это охуенно, то можешь считать, что вообще ничего не скажу.       Ты не находишь, чем ответить. Лишь прячешь лицо в футболке. Хотя, признаться, теперь тебе тоже интересно, раз вы начали разбор полётов в этой области.       — А у тебя была подружка? Или дружок? — спохватываешься ты с последним.       — Не.       — И ты ни разу не целовался?       — Ну почему? Теперь — целованный.       Ты тихо хихикаешь и Дейв тоже. Так глупо. А ты уж хотел думать, что всё похерил раз и навсегда даже без шанса на прежнюю дружбу. А оно вон как обернулось. Левел-ап. Новый ранг, так сказать. Легенда — Джайне стоит потесниться.       — Кстати, Эгберт, ты мне обещал, — он водит носом по волосам немного выше виска, и ты чувствуешь его тёплое дыхание.       — Что?       — Спейс-Нидл, конечно. И музей поп-культуры, и рынок, и прочую херню. Но башня меня интересует больше, не обессудь. Типа я загуглил. И есть в ней что-то Хьюстонское, родное.       Ты снова прыскаешь от смеха. Скажет тоже.       — Ну разве что высота. Всё остальное — чистый Сиэтл, будь уверен.       — Не увижу — не поверю.       Дейв довольно целует тебя за ухо, и ты уже мысленно намечаешь ваш маршрут по городу. После Иглы, естественно. Когда ты покажешь весь город с умопомрачительной, словно Страйдер, высоты. Иначе и быть не может.