Икар

      — Вам приятно?       Вопрос вырывает из бессвязных размышлений и выбрасывает в реальность с оглушающим хлопком, и Ута осознаёт, что слишком глубоко погрузился в себя, перестав замечать что-либо вокруг. В груди неприятно сдавливает от сдержанного тяжелого вздоха, который никак не вяжется с происходящим, но душит изнутри, забивая все сосуды и клапаны.       Подняв голову, Ута смотрит на сидящего на нём Фуруту, который плавно скользит вниз, пока не упирается ягодицами в пах, и снова приподнимается, выпуская член почти полностью. Чёрные прищуренные глаза пронзают насквозь, пытаясь уловить эмоции Уты на дне зрачков, но там только пустота, и искать там нечего.       Ута переводит взгляд ниже, на гибкий торс, обтянутый бледной кожей без единого изъяна. Он – настоящий шедевр, к которому многие бы сочли за невероятный подарок просто прикоснуться, не говоря о том, чтобы сжимать пальцами почти до синяков, притягивать и заполнять собой, ощущая жар шелкового нутра. Ута понимает это, чувствует, как внутри теплится возбуждение, распространяясь по телу редкими волнами, и выдыхает:       — Да.       Он отвечает честно, потому что держать в руках податливое тело, жаждущее ласки, смотреть, как сокращаются мышцы груди и пресса, слышать едва уловимые стоны, трение кожи о кожу и ненавязчивый скрип дивана – действительно приятно.       — Я спрашивал не об этом. — Тон Фуруты меняется, холодеет, и бёдра быстрее скользят вниз, чтобы член вошёл жёстче. Ута прикрывает глаза и сжимает пальцы на выступающих тазовых косточках, глотая выдох. — Я спросил, нравится ли вам? — Последнее слово звучит вкрадчиво и почти угрожающе, и дыхание Фуруты из жаркого вдруг становится обжигающе ледяным.       Ута снова смотрит на него и не собирается отвечать. Судя по изменившемуся голосу, тот и сам всё понимает. С ним приятно, и Ута не может соврать об этом, не может не признать, что Фурута единственный, кто ещё способен взволновать и взбудоражить полумёртвые чувства, но с каждым разом это даётся ему всё сложнее.       Это превращается в привычку.       — Да что с вами сегодня, — раздражённо бормочет Фурута и выпускает его член из себя, садясь на бёдра, покрытые тканью приспущенных штанов. Он перекладывает ладони со спинки дивана на заднюю поверхность шеи и выбритый затылок, хмурится, рассматривая ничего не выражающее лицо, и наконец впивается взглядом в чёрно-красные глаза. — Скажите честно, Ута-сан, — начинает он вкрадчиво и немного придвигается, — вы хоть что-нибудь ко мне испытываете?       Они сидят до болезненного близко, соприкасаются тонкой кожей, ощущая размеренный пульс друг друга, смешивают два дыхания в одно, а Ута всё равно чувствует, как вибрирует невидимый прозрачный кокон, в который он запечатал себя.       — Много чего, — отвечает он ровно, — но это наверняка не то, чего ты хочешь.       Лицо Фуруты на пару долгих секунд превращается в восковую маску, а после уголки его губ вздрагивают и поднимаются, изображая улыбку.       — Могли бы и соврать, — выдавливает он, и выходит хрипло, будто Фурута не до конца справился с голосом или же решил не скрывать ничего. От этого внутри что-то с болью надрывается, и Ута бессознательно проводит ладонями по чуть влажной от пота пояснице в растерянно-успокаивающем жесте.       — Ты сказал ответить честно, — почти шепчет он, и Фурута горько усмехается.       — А вы всегда выполняете мои просьбы? — говорит он громче, почти весело – пытается снова вернуть лёгкость их общению. — Что если я, например, попрошу вас любить меня, — его голос скатывается до шёпота, — вы выполните это?       Пальцы вцепляются в шею почти отчаянно, а взгляд чёрных глаз прожигает сквозную дыру. Фурута невольно подаётся навстречу, и их члены соприкасаются, заставляя тело на мгновение напрячься от пронзившего разряда острого возбуждения.       — Ты знаешь ответ, — выдыхает Ута. Этот разговор вытягивает жилы из обоих, но рано или поздно он бы случился. Ута знал это едва ли не с первой встречи.       — Не отвечаете, чтобы не сделать слишком больно? — задумчиво, будто тоже погрузившись в свои мысли, медленно проговаривает Фурута, а после, дёрнув головой, сползает и встаёт на пол.       — Ты задаёшь слишком много вопросов сегодня, — тут же отмечает Ута, чтобы задержать Фуруту хоть ненадолго. — Что-то случилось?       — Наверное, — расслабленно жмёт плечами тот и легко улыбается одними губами. Глаза мёртво смотрят сквозь Уту. — Говоря по правде, это случается каждый раз, когда я здесь. Но вы не обращайте внимания. — Он делает паузу и добавляет с затаённой злостью: — У вас отлично это выходит.       Улыбка слетает с красивого лица, и Фурута шлёпает босыми ступнями по плитке, двигаясь в сторону душа.       — Как хочешь, — тихо отвечает Ута и выдыхает.       Он смотрит вниз, на уже не так крепко стоящий член, обхватывает его ладонью и на пробу проводит вдоль ствола. Тело лишь немного будоражит от ощущений, и Ута разжимает пальцы, натягивая штаны обратно.       Видимо, сегодня с ним действительно что-то не так.       Развернувшись, Ута ложится на диван, вытягивая ноги, и складывает руки на животе. Он скользит глазами по потолку, серому в полумраке, и вслушивается в тиканье часов на стене и едва заметное жужжание лампы, но как он ни старается оставить Фуруту наедине с собой, сквозь несколько тонких стен всё равно пробиваются его жаркие выдохи, шелест лихорадочного шёпота и тихие всхлипывающие полустоны. Характерный звук скольжения ладони по плоти всё ускоряется, а потом вдруг резко замедляется и прерывается звоном разбитой кафельной плитки. Ута прикрывает глаза и вздыхает.       Минуту не слышно почти ничего.       После долго шумит вода в кране, хлопает дверь ванной, и Фурута снова показывается в зале, растрёпанный и злой, со сжатыми в кулаки покрасневшими ладонями. У него всё ещё стоит.       — Знаете, что, Ута-сан, — шипит он и, быстро подойдя к дивану, садится на живот Уты, широко раздвинув бёдра и упираясь руками ему в грудь, — я кое-что понял.       Он ведёт ледяными пальцами вниз, царапая ногтями мышцы живота, и Ута расцепляет руки и опускает одну на пол, а вторую кладёт на гладкое бедро, чтобы освободить место. Фурута притирается пахом плотнее к животу и прикусывает нижнюю губу, а потом снова поднимается прикосновениями к груди и надавливает на вытатуированное солнце.       — У вас нет сердца, — шепчет он, очерчивая чернильный узор. — Вместо него у вас в груди солнце. Чёрное и обжигающее. — Фурута скребёт кожу, будто пытается содрать татуировку, проникнуть пальцами между рёбер и докопаться до внутренностей, но следы мгновенно регенерируют, оставляя лишь лёгкое покалывание. — И я хочу приблизиться к нему, — лихорадочно проговаривает он, — и посмотреть, что произойдёт. Прямо как Икар. — Он смеётся, но быстро умолкает, несильно ударяя кулаком по солнцу, будто оно замок, печать, которую он никак не может разбить.       — Ты же помнишь, что произошло с Икаром, — отзывается Ута, ведя ладонью к его паху и накрывая стоящий член. Фурута невесело усмехается и бессознательно подаётся бёдрами вперёд.       — Конечно помню. И мне всё равно, — жёстко чеканит он. — Я готов попытаться проникнуть за бездушное солнце, даже если оно расплавит мне кости или перережет горло своими острыми лучами.       Он обхватывает пальцами запястье Уты и отстраняет руку, вставая и начиная собирать разбросанную по полу одежду.       — Пойдёшь? — спрашивает Ута, наблюдая за ним.       — Мне не нужны ваши одолжения, — отвечает Фурута на ворох невысказанных вопросов, выдавая больше, чем ему, наверное хотелось, или делая это специально. Он натягивает рубашку и брюки, накидывает пальто на плечи и поправляет волосы, выходит наружу, даже не прощаясь, ставя точку в их разговоре на последней фразе.       Хлопок двери сплющивает рёбра прессом, перемалывая всё внутри, и кровь вместе с ошмётками органов выходит с коротким кашлем. На ладони, прикрывшей рот, ничего, правда, не остаётся. Ута снова возводит глаза к потолку и хмурится, поглаживая рукой солнце, под которым глухо бьётся сердце. Почему-то мысль, что Фурута ещё долго не появится в мастерской, сосёт под ложечкой и застревает в горле липким комом. Никогда ещё ощущение незавершённости не было таким навязчивым и острым.       Встав с дивана, Ута оглядывается, не зная, за что бы взяться, а ноги сами приводят его к двери. Поддаваясь неясному порыву, он открывает её и выходит, и в нос тут же ударяет знакомый запах, перемешанный с табачным дымом. Под рёбрами тяжело ухает и заходится быстрее, а губы сами собой растягиваются в улыбку.       — Если ты ещё здесь, — тянет он удовлетворённо, опираясь спиной на косяк, — то не сделаешь мне одолжение, зайдя внутрь и приготовив нам обоим кофе?       Фурута бросает на него косой взгляд, нервно затягивается и выдыхает дым сквозь стиснутые зубы.       — Вообще-то, — прерывает он молчание, — в знак извинений за свои честные слова могли бы сами его приготовить и принести.       Внутри что-то с глухим рыком приподнимает голову, и взгляд Уты темнеет. Фурута всегда ходит по грани – это каждый раз удивляет, отдаётся звоном натянутых нервов и заставляет наблюдать и восхищаться.       — Но, так и быть, сделаю вам одолжение, — добавляет Фурута, тушит окурок об урну и заходит обратно, тут же скидывая пальто. Он не смотрит на Уту торжествующе или с вызовом – это нужно им обоим, и оба это понимают.       Эгоистичное солнце в груди подпускает Икара ближе, зная, что рано или поздно убьёт его, но надеясь, что всё обойдётся.       Ута бесшумно следует за Фурутой на кухню и старается больше ни о чём не думать.