Всполох

− Вызывали, полковник? На пороге кабинета появился светловолосый юноша. Обозначившиеся скулы, волосы, отросшие ниже середины спины, и сгладившийся характер лучше прошедшего времени говорили о том, что импульсивный взбалмошный мальчишка превратился в рассудительного молодого человека. Однако у каждого человека есть черты, которые не меняются, сколько бы времени ни прошло. У Эдварда такими чертами были заплетенная им самим косичка, какой бы длины она ни была, и искорки озорства в золотистых глазах, которые теперь, когда Эд перестал хамить начальству и коллегам и срываться на всех по любому поводу, и невозможно было сказать, во что это озорство выльется, пугали окружающих гораздо больше, чем прежняя несдержанность парня. Мустанг обернулся, кивнул вошедшему и сел в кресло за письменным столом. За окном в чащу однообразных невысоких домов садилось солнце, играя на одежде и коже, в волосах обоих военных. Полковник любил закат и любил в это время тишину. Поэтому жестом приказал Элрику сесть на диван, стоявший у стены, и еще на какое-то время погрузился в раздумья. Рой все никак не мог понять, где же он ошибся. В чем просчитался. В какой момент он соврал самому себе. А если не соврал ни в один, то как же он, черт его подери, докатился до такого? Сейчас в его жизни настал тот момент, когда так же, как и в Ишваре, он должен был подавить в себе все, что противилось приказам начальства. Это было тяжело, почти невозможно. Мозгом полковник понимал, что обязан отправить на это задание именно Стального: никто кроме удивительного светловолосого алхимика не смог бы справиться лучше. Но душой Рой чувствовал, что, возможно, это не под силу даже ему. И в таком случае он смотрит сейчас на Эда в последний раз. Рой никогда не сомневался в своих подчиненных. Он всегда точно знал, на что они готовы ради него или по долгу службы, и всегда понимал, на что они действительно способны. Рой никогда не сомневался в правильности принятых решений. Он всегда рассматривал проблему взвешенно, здраво оценивая все «за» и «против» касательно возможного решения и искусно просчитывал шаги и действия наперед. Но сейчас он сомневался, как никогда раньше. Он смотрел на бледную кожу, по которой порхали искорки садящегося светила, на золотистые волосы, сиявшие в этих тонких лучах, и в медовые глаза, в которых застыл немой вопрос, и все яснее понимал, что не хочет лишиться возможности смотреть на него время от времени в собственном кабинете. Не хочет потерять эти озорные искорки, пляшущие в глазах при разговоре. Не хочет лишиться юноши, которому наплевать на армейскую субординацию, сколько бы лет ему ни было. Мустангу очень не хотелось потерять человека, которым он сам не смог стать однажды. Осознав, что не знает, как начать тяжелый, пусть и короткий, разговор, полковник снова встал из-за стола и повернулся к окну. Не глядя в золотистые глаза, говорить было куда проще. − Тебе тяжело теперь без брата, верно? – голос полковника звучал тихо, на грани шепота, но отчетливо. Мустанг не мог видеть, как сошлись у переносицы светлые брови, образовав глубокую складку; как исчезло из взгляда озорство; как на его место пришло что-то горькое; как скулы выделились еще отчетливей, когда челюсти сжались. Он лишь услышал в ответ: − Вы ведь не для этого разговора вызвали меня сюда, полковник. Так говорите по делу. Эду хотелось прибавить еще пару фраз о том, что не у всех есть время для того, чтобы часами молча смотреть в окно, но он промолчал. Что-то в задумчивом взгляде Мустанга заставило Эдварда присмотреться к нему в этот вечер чуть внимательнее. Опущенные плечи, склоненная голова и отсутствие вечного синего кителя говорили о том, что с полковником происходит что-то, ему не свойственное. Юноша понятия не имел, что именно. Рой тяжело вздохнул. Сказать о деле почему-то было страшно. Сколько раз он отправлял Элрика на задания? Сколько раз отдавал опасные приказы, не чувствуя ни волнения, ни сомнений, ни, тем более, страха? Так что изменилось в этот раз? Почему его вдруг покинула уверенность в том, что Стальной вернется обратно живым, успешно справившись с возложенной на него задачей? Это было глупо, нерационально, чертовски неправильно. Но было так, как было. Мустанг молчал. Эдвард тоже ничего не говорил, все еще ожидая от полковника ответа. Осознав, что это бесполезно, юноша поднялся с дивана. − Если вам нечего мне сказать, полковник, позвольте мне удалиться. Мустанг обернулся. Элрик стоял к нему спиной, надевая свой вечный красный плащ. Вдруг, поддавшись порыву внезапной идеи, пока Эдвард не повернулся к нему лицом, Рой тихо щелкнул пальцами правой руки, облаченной в плотную перчатку. Резинка, стягивавшая туго заплетенную косу Стального, лопнула и с едва слышным звуком упала. − Вот черт! – алхимик выругался сквозь зубы, поднял резинку и хотел было восстановить ее, когда его пальцев коснулись руки в таких же белых перчатках. − Позволь мне помочь, − прозвучал над самым ухом голос полковника. Эд не стал возражать. А Рой, забрав из пальцев юноши лопнувшую резинку, подошел к письменному столу, легко начертил ручкой на бумаге незамысловатый алхимический круг и, положив в центр ненужный предмет, произвел трансмутацию. Затем вновь вернулся к Эдварду. Сняв перчатки, мужчина прикоснулся к длинным волосам, осторожно расплетая ослабевшие пряди. Распустив косу окончательно, полковник глубоко вдохнул, ощутив запах полевых цветов и чего-то еще, кажется, собственного запаха юноши, разделил волосы на три равные части и приступил к плетению новой косы так же неспешно, как расплетал предыдущую. Эдвард стоял молча. Он понятия не имел, зачем полковнику понадобилось возиться с его жесткой густой копной. Юноша вообще не знал, что тот умеет плести косы. Но решил, что во всем виновато сегодняшнее состояние начальника, и если тому так хотелось, то почему бы и нет. Тем более никто, кроме матери, никогда не прикасался к волосам Элрика-старшего. Еще и с таким вниманием, с такой заботой и… нежностью? Да, пожалуй, другим словом он бы это не назвал. Это было ново и приятно, и потому Эдвард решил в очередной раз наплевать на субординацию, позволив Мустангу делать все, что тому заблагорассудится. Полковник тем временем нашел в себе силы начать тяжелый для него разговор. − Эд, − пальцы легко касались золотистых прядей, − тебе поручено новое задание. В этот раз все особо секретно, − руки полковника на мгновение остановились, затем продолжили нехитрое действие, − поэтому я почти ничего не знаю. Мне известно лишь, что твоей задачей является устранение радикально настроенных группировок где-то на западе. Более ничего. Вся информация находится в запечатанном конверте, который ты сможешь вскрыть, когда сядешь в поезд. Полковник закончил плести косу, но завязывал волосы как-то подозрительно долго. Закончив, он отступил на шаг назад, оглядел свою работу, едва заметно усмехнулся и вновь надел плотные белые перчатки. − Я знаю также, что, если ты не уладишь конфликт, придется вмешаться регулярной армии, ты сам понимаешь, что за этим последует. Однако ни у начальства, − мужчина тяжело вздохнул, − ни у меня нет и не может быть высокой уверенности в том, что ты вернешься оттуда живым. − Так отчего бы вам не послать на это задание кого-то другого? – спросил Стальной, не обернувшись. Полковник непроизвольно сжал кулаки. − Оттого, Эдвард, что ты лучший. И лучше, чем ты, эту работу не сделает никто. Элрик все-таки обернулся. − И вы, тем не менее, считаете, что даже я с заданием не справлюсь. Парень утверждал, а не спрашивал. Мустанг лишь отвел взгляд. Ему нечего было ответить на вопрос «почему?», если бы Эдвард задал его, но тот больше ничего не сказал. Он лишь перекинул заплетенную Роем косу через плечо и внимательно изучал узкую красную ленту, вплетенную в золотистые волосы. Теперь косичка напоминала тонкий длинный всполох пламени, оторвавшийся от основного зарева. Стальной поднял глаза на полковника, поймал его взгляд и тихо спросил: − Зачем это? Теперь уже глубокие синие глаза задержались на тонком язычке пламени. Мустанг мгновение колебался, отвечать или нет, а потом все же сказал: − Она похожа на огненный всполох, верно? Если ты не вернешься, и нам придется отправиться туда, я смогу заметить, найти тебя… − Зачем вам это, полковник? Зачем вам искать погибшего на задании солдата? Зачем рисковать операцией и другими жизнями ради ничего не стоящего тела?.. Да что с вами сегодня вообще происходит?! В золотистых глазах всколыхнулся гнев непонимания. Эдвард никак не мог уловить сути сказанных слов, никак не мог понять разбитости всегда твердо державшегося Мустанга. Что-то в этой операции было не так. Или полковник знал что-то, чего не хотел говорить Стальному, или же Эдвард был полным дураком и просто что-то упускал, что-то очень простое и очевидное, но, видимо, важное. Вместо ответа Мустанг подошел вплотную к Элрику и просто посмотрел в горящие негодованием глаза. И Эдвард забыл, как дышать. Сколько уже раз он видел эту бездонную синеву? Тысячи. Сколько раз он искал в ней ответы на вопросы? Сотни. Но никогда прежде не видел он почти физически ощутимой боли, плескавшейся в этом всегда холодном, уверенном взгляде. Что-то подкосило полковника, ударило в самое незащищенное, самое тайное место его души. Но что? И в чем же состояла слабость Мустанга? Эдвард не знал. Зато теперь понял, почему тот почти ничего не говорил и выглядел так, словно из него вытащили стержень, ранее его поддерживавший. Такая боль ест изнутри, не оставляет сил ни на что. Такая боль была знакома Эдварду. Только вот что с ней делать он не знал. Юноша отчаянно хотел как-то помочь, но был не в силах сделать что-либо. − Знаешь, Эд, − Мустанг отвернулся и в который раз за вечер подошел к окну, теперь отделявшему сумеречный кабинет от светившегося огнями города. – Если… Кхм, когда ты вернешься, я должен буду сказать тебе кое-что… Пожалуй что, очень важное. − Скажите сейчас, полковник, − юноша встал рядом и тоже смотрел на подсвеченный окнами город. – Скажите сейчас, пока у вас есть возможность. Пока я здесь. Пока жив. Рой снова поймал взгляд золотистых глаз, серьезных, как никогда прежде, где не сквозило и тени страха перед смертью. Эдварду уже было нечего терять. Он, казалось, готов был умереть без сожаления. Полковника захлестнула ярость. Этот мальчишка готов был уйти, бросить все, что имел, и не намеревался жалеть об этом? Рой только сейчас со всей серьезностью осознал, что это золотистое чудо стало для него центром вселенной. Стало для него тем, ради чего еще стоило жить. За что стоило бороться. − Вернись ко мне, слышишь? – сквозь зубы прорычал полковник, срывая проклятые перчатки и делая резкий шаг к алхимику. – Не смей умирать. Не смей толкать меня на преступление… Рой провел пальцами по щеке от скулы до подбородка, приподнял лицо Эда так, чтобы видеть его глаза, и прошептал: − Это приказ. После чего коснулся горячими губами губ Стального в целомудренном поцелуе. Губы юноши были тонкими, сухими, еще не потрескавшимися, но уже близкими к этому. Молодой алхимик не двигался, решая для себя, простить ли полковнику такую наглость и ответить или отказаться от единственного в жизни шанса быть с человеком, о котором давно мечтал. Мустанг уже успел сто раз проклясть себя и собирался отстраниться от лица Эда, когда тот решил пойти дальше и углубил поцелуй сам, ненадолго забрав инициативу у полковника. Ладони Элрика скользнули по белой рубашке, холод металла пускал по горячему телу легкую дрожь. Руки полковника, скользнув под плащом, легли на талию, и Эдвард сам прижался ближе к чужому телу. А потом усмехнулся в поцелуй, чуть отстранился и выдохнул в чужие горячие губы: − Как прикажете, полковник… *** С отъезда Эдварда прошло четыре месяца. Алхимик должен был вернуться еще два назад. От него, как и положено, не было вестей, но Рой всеми силами пытался отодвинуть выдвижение армии еще ненадолго. В какой-то момент наступление стало неизбежным. − Но, господин фюрер… − Полковник, вы прекрасно понимаете, что мы не можем больше тянуть. Я понимаю и разделяю ваше желание дождаться лучшего государственного алхимика любой ценой, но мы больше не можем пренебрегать опасностью. − Но вы же прекрасно знаете, что в этом регионе больше не стреляют! Значительно уменьшилось число вооруженных нападений и столкновений с государственными войсками! Ситуация… − Не обязательно становится лучше. Это может быть как результат работы вашего подчиненного, так и затишье перед бурей. Я не могу так рисковать гражданским населением. Кто знает, сколько их погибнет, если радикалы решат развернуть открытое наступление? Нет, мы решительно не можем больше ждать. Выдвигаемся завтра. Вы едете с нами. Вам ясен приказ? − Так точно. Полковник отдал честь, покинул кабинет фюрера, дошел до своего и без сил рухнул в кресло за заваленным различными бумагами письменным столом. Вот и все. Последняя тонкая ниточка надежды рвалась у него в руках, и он ничего не мог с этим поделать. Теперь оставалось только надеяться, что он успеет отыскать Эда до того, как начнутся бомбардировки этого региона. Плеснув в стакан виски, Мустанг тяжело поднялся на ноги и подошел к окну. Над городом полыхал оранжевый закат. Такой же, как в тот день, когда полковник провожал своего лучшего алхимика. Как в тот день, когда Рой впервые признался себе, что влюбился. Что жить без кого-то не может. «И отправил его на смерть», подумал он, сделав большой глоток алкоголя. Горло жгло, но это было не важно. Сейчас уже ничто не было важно. Только золотистые лучи, такого же цвета, как волосы юноши, которого теперь никто не увидит живым. Только закат, всполохи которого напоминали косу, перевязанную узкой алой лентой. Полковник осушил уже третий стакан, когда в дверь кабинета тихо постучали. − Войдите, − тихо, не оборачиваясь, но различимо. Дверь за спиной открылась, впуская кого-то с тяжелой, усталой поступью, и снова закрылась. Вошедший молчал. Мустанг тоже. Ему совсем не хотелось сейчас говорить. Но вот молчаливый посетитель приблизился, ступая все так же тяжело и размеренно, и торс полковника обхватили сильные руки в почерневших от грязи перчатках и изодранных рукавах красного плаща. В нос Рою ударил запах гари, дороги и чего-то еще, чего-то, чего мужчина боялся не ощутить уже никогда… Стакан выпал из разжавшихся пальцев и с громким звоном разбился, но до него никому не было дела. Теплое дыхание, шевельнув короткие волосы, коснулось уха полковника: − Я всегда выполняю приказы, полковник. Стальной слегка ослабил объятия, давая возможность мужчине обернуться. А затем заработал пылкий поцелуй, в котором плескались боль, тревога и безысходность последних месяцев. Полковник кусал и вылизывал пересохшие, потрескавшиеся губы, как будто стремился получить от Эдварда хоть часть той уверенности в хорошем исходе дела, которая переполняла светловолосого юношу. И чем сильнее полковник целовал молодого алхимика, тем легче ему становилось. Ладони Мустанга крепко прижимали к себе похудевшее, но все такое же прекрасное тело, а язык не переставал утверждать свои права на него. Наконец Стальной нашел в себе силы отстраниться, чтобы прошептать: − Рой, − алхимик почувствовал, как вздрогнул от собственного имени полковник, − я устал, как собака, пропах гарью и едва стою на ногах. Мне нужно в душ, поесть и спать. Мы можем продолжить завтра… − Завтра армия выдвигается туда, откуда ты вернулся. В голосе Роя звенела сталь. Но Эд лишь усмехнулся. − Не волнуйся, я уже был у фюрера и все ему… − Ты был у фюрера прежде, чем сказал мне, что жив? В глазах Мустанга полыхнуло что-то, очень похожее на ревность. − Глупо с твоей стороны ревновать меня к фюреру, − сказал, вымученно улыбнувшись, Эд. – А теперь пошли домой. Я уверен, ты захочешь услышать историю о том, как твоя лента спасла мою почти никому ненужную жизнь. Прежде, чем отстраниться, Мустанг запечатлел на губах алхимика еще один горячий поцелуй, а затем, схватив китель со спинки кресла, обнял парня за талию и вышел из кабинета. На полу последний раз вспыхнуло в закатном солнце разбитое стекло. И так же, как эта вспышка рассеяла темноту пустого кабинета, всполох золотистого цвета рассеял теперь сумрак в душе полковника.