One more chance

«Каждому из нас жизнь предоставляет второй шанс», — говорила мама в детстве, гладя теплой рукой по голове. «У нас есть право на ошибку, солнце. Главное исправить ее, когда будет дан второй шанс. Знаешь, тебе очень повезло — у тебя он есть», — стирала Ляпис слезы белоснежным платком и лечила сердце своими словами. Но Каирнгорм второй шанс не нужен. Будь ее воля, она его выкинула бы безжалостно, чтобы никогда-никогда больше не видеть и даже ничего о нем не слышать. Для нее этот «второй шанс» звучит как насмешка, как алкогольно-горькая ирония. Зачем ей какой-то второй шанс, зачем ей лишние утешения, зачем ей все это, если прошлое не вернуть? Поэтому, когда Фосфофиллит называет свое имя, Каирнгорм резко выпрямляется и откровенно грубое бросает: — Сейчас мне нет дела до этой чепухи! И ни капли не стыдно, и даже обиженный взгляд и «грубиянка», брошенное в спину, никак не трогает. Каирнгорм вылетает из аудитории так, словно у нее есть крылья. На самом деле никаких крыльев нет. Они, может, и были, но сейчас остались лишь уродливыми шрамами на лопатках и болью в сердце. «Очень мало в мире людей, у которых целых два соулмейта. Целых два шанса. Тебе очень повезло». К черту это везение, о котором твердила мать, если истинный соулмейт Каиргнорм теперь не более, чем надгробный камень, фотография в черной рамке и сладко-горькие воспоминания. Но сейчас Ляпис даже вспоминать стыдно. Кажется, будто этим «Фосфофиллит» на запястье Каиргнорм предает ее память — как же неприятно это ощущать! Но еще неприятнее тонуть в воспоминаниях и старом, детском, данном на мизинцах обещании «не признаю иного соулмейта, кроме тебя». Ляпис тогда, несколько лет назад, так улыбнулась заговорщически… Сейчас, сквозь года, кажется, будто она знала, какую подножку им Судьба подставит. Знала, но не боялась, не грустила — просто наслаждалась жизнью. Так, наверное, правильно. Но Каиргнорм немного обидно. Ведь если правда знала, то почему не предупредила? А если не знала… Что ж, прости, Ляпис. Кажется, Каирнгорм немного не в себе. Потому что Фосфофиллит ловит ее за руку буквально у самого выхода; тяжело дышит, тянет за рукав на себя, сбивчиво рассказывает, что она в группе староста, что все Каирнгорм покажет-расскажет, и что им, конечно, нужно серьезно поговорить. Каиргнорм так не считает. — Это все большая ошибка. Просто забудь, что увидела на своем запястье. Мне нет до этого дела, тебе проще смириться. От Фосфофиллит рябит в глазах: у нее волосы яркие-мятные, ресницы тушью синей накрашены, на руках золотых браслетов множество, и все это звенит-звенит-звенит от каждого движения, что уши закладывает. Даже дышать рядом с Фосфофиллит трудно — ее парфюм имеет запах приторный и отвратительно тяжелый. Это нелепое создание просто не может быть вторым соулмейтом Каиргнорм. Ошибка какая-то произошла, точно ошибка. Фосфофиллит ведь даже бесполезно сравнивать с Ляпис. Та, конечно, волосы тоже красила — в морской-лазурный, браслеты любила — из серебра, но парфюм у нее был легкий-нежный, в точности как прикосновения или голос. Ляпис вся из себя была возвышенная, прекрасная, утонченная, и ни капли не нелепая. С ней рядом дышалось легко, близость с ней была в удовольствие. Если Фосфофиллит и правда соулмейт Каиргнорм, то у Судьбы просто отвратное чувство юмора. — Ага, мне тоже приятно познакомиться, — глупенько кивает Фосфофиллит. И Каирнгорм не в силах вынести этот спектакль — разворачивается на сто восемьдесят градусов, уходит, и все равно ей на то, как ситуация со стороны выглядит. Ляпис вообще всегда учила ее поменьше на подобные вещи внимания обращать. А спустя несколько часов Каирнгорм плачет. Буквально впервые за несколько месяцев, и это ее саму поражает. Она пытается успокоиться, пытается разозлиться, пытается почувствовать хоть что-то, кроме ментальной усталости и внутренней опустошенности — бесполезно. Слезы скатываются по щекам, срываются на прижатые к груди колени. Вот только Ляпис нет рядом, белоснежным платком капли с щек никто не сотрет, не обнимет, не прошепчет на ухо, что все хорошо, не нужно плакать — солнце должно улыбаться, должно согревать своей улыбкой замерзшую Ляпис. Ей всегда было холодно. Каирнгорм каждый день улыбалась только ради нее. Не то чтобы верила, что ее улыбка может кого-то согреть, нет. Просто Ляпис это нравилось, просто Ляпис об этом просила — что ж, этого достаточно. На самом деле, Ляпис просила о многом: одеваться теплее, слушать родителей, не ссориться с учителями, хорошо учиться, не отпускать ее руку до самого конца. О последнем могла бы и не просить — Каирнгорм по собственной инициативе эту бледную руку из своих горячих ладоней никогда бы не выпустила. Правда никогда. Еще одно обещание на мизинцах — сдержать его, правда, не удалось…

***

Фосфофиллит звонит раз, второй, третий, четвертый… И на десятом Каиргнорм сдается. — Ты не ходишь на пары. Все нормально? Слышать ее излишне веселый голос так странно, так чуждо, что хочется сбросить вызов. Кажется, что голос сквозь динамик проникает в комнату, а потом обретает более-менее устойчивую форму и действует из личных побуждений — срывает траурные рамки с фотографий; раздвигает шторы, солнечным светом разгоняя привычную тьму. Хозяйничает так, как хозяйничать разрешено было лишь Ляпис. Каирнгорм внезапно осознает, что всегда будет сравнивать Фосфофиллит с Ляпис, потому что этот «второй шанс» на «первый» ни разу не похож — небо и земля, инь и янь. Ошибка, грубая ошибка. — Какое тебе дело? Беспокоишься потому, что у тебя на запястье мое имя? И Каирнгорм не может сдержать желчи. Ведь это не ее вина, что она встретила Фосфофиллит сразу, как перевелась — в не самую лучшую пору жизни. — Я беспокоюсь потому, что староста и это моя обязанность. Эй, знаешь, если у тебя плохое настроение, не срывай злость на других! Каирнгорм не отвечает. Каирнгорм думает, что настроение у нее не плохое — скорее абсолютно никакое.

***

Ночью Каиргнорм не может заснуть. Если закрывает глаза, то видит перед собой образы — мутные-расплывчатые, но имеющие место быть где-то под веками, и сколько глаза ладонями не три — не прогонишь. Образы эти перетекают из одного в другой, из другого в третий, и в конце-концов сменяются воспоминаниями. Каирнгорм видит себя, забирающую документы из прежнего университета и подающую в нынешний. Показывает аттестат, хорошо сдает вступительные, радует родителей звонком и клянется хорошо учиться. А потом это воспоминание вдребезги разбивается другим: Ляпис в длинном белом платье, и оно ей невероятно идет. Каирнгорм шутит, что оно похоже на свадебное, а потом со смехом встает на одно колено и протягивает руку — кольца у нее нет, поэтому предлагает она танец. Медленный, под красивую песню о вечной любви и счастье. С такими песнями обычно хэппи-энд в фильмах ассоциируется, и Каирнгорм мысленно сентименталит, чтобы их энд тоже был хэппи. А пленка воспоминаний продолжает отматываться в обратном порядке, и Каиргнорм вновь в средней школе встречает Ляпис. Та с хитрой улыбкой ловит ее после занятий, прижимает к стене и на ухо шипит «теперь не спрячешься». Да Каиргнорм и желанием-то не горит прятаться — поэтому смеется, вырывается из чужих объятий и пропевает чужое, сладкое как мед, имя. А вечером говорит матери, что второе имя на запястье — какая-то ошибка, и не нужен никто больше, кроме Ляпис. В их мире встретить своего соулмейта — признак небывалого везения, и Каиргнорм — тогда еще маленькая, наивная и чистая — благодарит Бога и Судьбу за такое счастье. Нынешняя Каиргнорм твердо убеждена, что везение — фальшивка, и верить ему нельзя. Она не спрашивает у караулившей под дверью Фосфофиллит, откуда та знает ее адрес и что тут вообще забыла — просто закрывает квартиру, поправляет сумку на плече и сдерживается, чтобы не пнуть что-нибудь. Везение, конечно, та еще фальшивка, но жить было бы определенно проще, не растеряй Каирнгорм его еще в детстве.

***

— Так как ты многое пропустила, тебе нужны конспекты! В этой тетради они собраны за весь предыдущий семестр, — роняет Фосфофиллит тетрадь на парту и выжидающе замирает над Каирнгорм. Что ж, стоит признать, ей и правда нужны конспекты. Экзамены себя сами не сдадут, сессия сама не закроется, а знания волшебным образом в голову не залезут — такого даже в фантастических мультиках не бывает, а жаль. Приходится сдаться. Смириться, что вот терпеть присутствие Фос еще долгие месяцы и годы. — Спасибо, — выдавливает из себя Каирнгорм, кладя тетрадь в сумку. — Не за что. На парах лекции проходят мимо Каиргнорм. Ее взгляд блуждает по аудитории, но то и дело натыкается на Фос: вот она что-то объясняет Киновари, вот передает какие-то записки Гоше, а вот грызет задумчиво кончик стилуса, набирая кому-то сообщение. И это староста? О боже, да она занимается чем угодно, кроме учебы! Поразительно, что ее еще не исключили с таким-то отношением. Ляпис на ее месте показала бы себя с гораздо лучшей стороны. Она была ответственная, умная, внимательная… Неважно, она просто превосходила эту Фос почти по всем параметрам. Да, второе имя на запястье — определенно ошибка.

***

— Нет, так не пойдет! — восклицает Фосфофиллит за дверью и бьет по ней — ногой, кажется. — Ты немедленно открываешь и идешь со мной на пары! — Пожалуйста, прекрати шуметь, пока соседи не вызвали полицию. — Я залезу через окно! — О боже. Фосфофиллит, кажется, наплевать, что хозяйка квартиры недовольна неожиданным визитом. Минуя Каирнгорм, Фос проскакивает в комнату, забыв разуться, и сразу же оглядывается с детским каким-то любопытством. Подобное выражение лица Каирнгорм наблюдала у Ляпис… — А у тебя уютно, — с видом знатока кивает Фосфофиллит, разглядывая коллекцию миниатюрных статуэток снеговиков на книжной полке. — Даже не думала, что такая холодная личность может собирать такие милые вещи. И все равно она изматывающая. Излишне энергичная, неуклюжая, не в меру любопытная, несносная и не знающая такта! Заходит как к себе домой, вторгается в эту темную комнату, а после открывает окно, впуская вместе с солнечными лучами свежий воздух. По календарю — начало февраля, по погоде — начало марта. — Ты не можешь так просто вторгаться в чужой дом, — делает Каирнгорм жалкие попытки образумить Фос… Но куда там. — А ты не можешь вторую неделю подряд пропускать пары, прикрываясь абсолютно глупыми причинами! Вот и где тот котенок, которого ты якобы подобрала и выхаживаешь? — Отнесла в приют. — А внезапно приехавшие в гости родственники? — Так же внезапно уехали. — Небольшой пожар у соседей? — Так у соседей же, а не у меня. — Сломанная нога? — Признаюсь, наврала. Фосфофиллит строит выражение лица максимально обреченное, а после с драматичным вздохом падает на диван и театрально взмахивает руками: — Ну как так можно! Тебя же исключат! И вот хочется огрызнуться, ответить, что не Фосфофиллит такие речи толкать… Но слов как-то не находится, потому что Фос, по факту, права, но признавать это вообще не хочется. Каирнгорм и правда нужно взяться за ум, потому что сейчас она занимает чье-то место и тратит деньги родителей, но заместо учебы лишь тонет в воспоминаниях о Ляпис… И виновата в этом все равно Фос. Если бы тогда не навязалась, все было бы хорошо. Каирнгорм ходила бы на пары и знать не знала, что поблизости крутится навязчивый «второй шанс», использовать который нет ни единого желания. А у Фос, наверное, есть, потому что она упрямо лезет в душу, забыв хотя бы стерильные перчатки натянуть: — Не понимаю, почему ты себя так ведешь? Фосфофиллит как-то рассказала — по собственной инициативе, разумеется, — что ее родители соулмейты, живут в мире и согласии, и вообще образец идеальной семьи. Для нее, Фос, соулмейт — это нечто большее, чем имя на запястье — это как минимум смысл жизни или причина изменить себя к лучшему. Но по такой логике у Каирнгорм что смысл жить, что причина изменить себя к лучшему — давно мертва. Она кидает эти слова Фос в лицо и не боится ранить или разбить. Ей вообще, если честно, все равно, как себя почувствует Фосфофиллит. В мире полно прекрасных людей, вот пусть на них свое внимание акцентирует. А Каирнгорм оставит в покое-покое-покое. — Знаешь, если постоянно лелеять собственное горе… Ни к чему не придешь. И это последние слова, которые в этот день Каирнгорм слышит от Фосфофиллит.

***

Сегодня ей вновь снится Ляпис. Ляпис в прекрасном белоснежном платье, прижимающая Каирнгорм к стене и целующая в губы. От Ляпис пахнет немного ванилью, немного чем-то цветочно-сладким, немного алкоголем — Каирнгорм тонет в этом запахе. Пузырьки воздуха превращаются в жемчуг, потом в шампанское, потом в бисер — он рассыпается им под ноги и немного задевает платье Ляпис. Прекрасный повод с выпускного сбежать домой, в уютную тишину квартиры. Молодая и влюбленная Каирнгорм задыхается от поцелуев Ляпис. Ныняшняя разбитая Каирнгорм задыхается от жары и спешит раскрыть окно. Ее мучает ужасная жажда, и в темноте даже стакан нащупать не удается. Ранее дружелюбная и родная, тьма неожиданно становится удушающе враждебной и норовящей подставить подножку, а после поглотить упавшую Каирнгорм. Одиночество внезапно оказывается не легкостью во всем теле, а оковами на щиколотках и запястьях. Хочется кому-нибудь прямо сейчас позвонить, поговорить, создать иллюзию нормальности происходящего, сделать вид, что у Каирнгорм есть кто-то, кроме призрака Ляпис за спиной. Но это, конечно, ложь самой себе. У Каирнгорм нет равным счетом никого. Нет номера, который можно набрать среди ночи и услышать сонное «солнышко, с тобой все хорошо?». И, надо же, в этом не виноват никто, кроме нее самой. — Зачем тебе все это? — набрасывается Каирнгорм на Фос утром. — Зачем ты каждый день приходишь ко мне, тянешь на пары? Мне казалось, я уже сказала, что тебе не на что надеяться. Тебе ведь рассказал кто-то про Ляпис? Почему ты не делаешь выводы? У Каирнгорм с самого утра голова болит, а тело ощущается каким-то чужим и деревянным. Словно сознание помещено в куклу или манекен — не ясно кем, не ясно зачем, и даже задумываться о таких вещах больно. А Фосфофиллит опять врывается как к себе домой, открывает окно, напевает себе что-то под нос и устраивает беспорядок в жизни Каирнгорм. Этот энтузиазм бы направить на благие цели, но нет, не выходит. — Это называется за-бо-та! — разделяет на слоги Фосфофиллит, игнорируя остальные вопросы. — О себе позаботься, — фыркает Каирнгорм. И совершенно не к месту добавляет. — У тебя корни непрокрашенные. В этот раз от Фос она даже прощальных слов не слышит. А ночью вновь сходит с ума. Вспоминает каждый, каждый жест доброй воли Фосфофиллит и понимает, что это просто невыносимо. Потому что Фос, на самом деле, действует в лучших традициях Ляпис — подкупает хорошим отношением и приручает к себе. Ей сопротивляться, на самом деле, трудно. Даже у нелюдимой Киновари не вышло, что уж говорить о Каирнгорм, которая, на самом деле, не такая уж и безнадежная, просто обстоятельства некоторые выбили из колеи сначала, а после нанесли удар под дых. Фос красит ресницы синей тушью, а Каирнгорм вспоминает, что видела такую же у Ляпис. Фос носит серебрянные серьги, и Каирнгорм уверена, что они в форме английской «L». Фос предупреждает Каирнгорм о размазавшейся подводке и протягивает белоснежный платок. Она словно знает, абсолютно все знает о воспоминаниях Каирнгорм, и старается им соответствовать. Но ведь это невозможно… Нет, соответствовать им возможно, а вот знать их… Как же подобные размышления изматывают! Уснуть так и не удается.

***

Считается, что за двадцать один день у человека вырабатывается привычка. Каирнгорм абсолютное исключение из этого правила. На двадцать первый утренний визит Фос она реагирует стабильным раздражением. И некой обескураженностью. Потому что у Фос волосы короткие и синие. Синие настолько, что лазурью отливают, что видятся морем, в котором можно утонуть. Голубые глаза кажутся еще выразительнее на их фоне, а дополняет образ обрамление ультрамариновых ресниц. У Каирнгорм кружится голова; приходится ухватиться за стену, чтобы не упасть. О боже. Это схоже с издевательством, экзекуцией. Не хочется поднимать даже взгляд, потому что кажется, что вот-вот губы Фос сложатся в ту самую лисью улыбку Ляпис, а после произнесут тягучее «солнышко». И это окончательно добьет, окончательно сломает, а после осколки разотрет в пыль. Нелепое несчастье по имени Фосфофиллит оказывается этаким хамелеоном, который чуть меньше, чем за месяц мимикрирует под ситуацию, ложится под обстоятельства, но тем самым очень сильно задевает Каирнгорм — не исключено, что намеренно. — Тебе нравится мой новый образ? Ты сказала, что у меня корни слишком торчат, вот я и решила это исправить! Она как обычно — образец беззаботности, и плевать ей, что Каирнгорм не может подобрать слов и с интервалом в пару секунд забывает, как дышать. Фосфофиллит опять в своем каком-то сумасшедшем мирке, где нет места внимательности к чувствам другим. Как же это изматывающе. Настолько, что глаза щиплет. Настолько, что в горле комок. Каирнгорм впервые не может ответить ни колкостью, ни чем иным. Она поднимает глаза к серому потолку и одними губами спрашивает «за что?». За что Фос сегодня настолько не_отвратительная? За что она досталась именно ей, Каирнгорм? А у Фосфофиллит подобных мыслей нет. Она щебечет, рассказывая сегодняшнее расписание — боже, опять оно изменилось — и тянет за собой Каирнгорм, за руку держа. В этом вся Фос, да? Когда почти весеннее солнце начинает слепить глаза, Каирнгорм понимает, что у нее чувство дежавю. Ведь всего лишь год назад Ляпис так тянула ее на уроки в школу, и делилась мыслями о наступающем сезоне, и о тепле, и о птичьем пении, и о цветах, которые скоро распустятся… — Зачем ты такая? У Каирнгорм слова сами срываются с языка. Неумолимые, как пули — пусть бьют Фос в грудь, потому что просто невыносимо, что от этого человека столько страданий. — Какая? — непонимающе хлопает ресницами Фос, даже не замечая выпущенных пуль Каирнгорм. Ну, а как иначе — это ведь она. Непробиваемая. Крепкая как сталь. — Черт, я не пойду сегодня на пары, — шипит сдавленно Каирнгорм, понимая, что не может здесь и сейчас сказать все. Да, невысказанное царапает горло и где-то внутри — грудь. Ранит-ранит-ранит, рвется наружу — возможно, с рыданиями и проклятиями. Несколько месяцев Каирнгорм держала все в себе (о боже, это ведь не только Фосфофиллит касается!), а теперь просто взорваться готова. Сосуд переполнен и вот-вот треснет. Поэтому разворот на каблуках и быстрый шаг. Ляпис учила не убегать от трудностей… Но сейчас трудно следовать ее советам. Фосфофиллит отпускать не желает: хватает за руку, разворачивает к себе, чуть нависает — оказывается, она выше Каирнгорм. У нее взгляд холодный как зимняя стужа, и Каирнгорм чувствует, что сейчас под ним она покроется корочкой льда. А потом сломается от самого слабого удара. — Кажется, нам пора поговорить. И звучит это как жесткое утверждение, с которым спорить — себе дороже. Каирнгорм осознает, что слишком устала от споров.

***

Она впервые за несколько месяцев пьет что-то крепче кофе. Вкуса почти не чувствует. Но Фосфофиллит слушать с трезвым умом невозможно — сразу накатывают волны вопросов и лишних эмоций, в которых захлебываешься просто и не можешь сделать даже глоток воздуха. У Фос на лице улыбка — оттого слушать ее еще тяжелее. Скребущее чувство вины за обвинения ранее царапает грудь и грызет ребра. Каирнгорм кричала «тебе меня не понять». Каирнгорм указывала на запястье и «это не ты теряла родственную душу. Не на твоих глазах умирал от лейкемии самый дорогой человек, а ты сделать ничего не могла». Каирнгорм шипела на ухо «почувствуй мою боль, а потом пытайся жить как все». — Ее звали Антарктицит. Мы были одноклассницами, и она была мне дороже всего на свете. Когда она попала в аварию… Я не знала, как мне жить дальше. А потом решила жить за двоих. К тому же, я знала, что у меня есть второй шанс — мне не хотелось его упускать. Прости, что была настойчивой. Может быть, я и правда не понимала твоих чувств. Может, зря свои проецировала на тебя. Больше я не буду этого делать. А потом Фосфофиллит уходит. Тихо, словно призрак, оставив после себя лишь легкий запах парфюма и эфемерное ощущение чужого тепла. Каирнгорм почему-то очень горько. Она ставит недопитый алкоголь на стойку и невидящим взглядом утыкается в собственное отражение в витрине. В ее пустых глазах не отражается чувств-мыслей-эмоций, лишь тьма клубится где-то внутри зрачка. Ляпис называла ее глаза яркими, прекрасными. А Каирнгорм может назвать их лишь погасшими — такими же, как Ляпис. Как сама Каирнгорм. Как Фосфофиллит и ее родственная душа Антарктицит. Ночью Каирнгорм думает много — обо всем и ни о чем. Перебирает воспоминания, отрывки и целостные, находит пленочный фотоаппарат. Находит себя улыбающейся годом ранее и слишком тусклой — сейчас. Ляпис была бы недовольна, обнаружив ее такой. Даже лежа в больничной палате в окружении траурно пищащих аппаратов, она держала Каирнгорм за руку и трепетно просила улыбаться до самого конца. Улыбаться так, чтобы Ляпис не пришлось испытывать чувство вины за то, что так рано она покидает свою родственную душу. Какая Каирнгорм эгоистка, раз не исполнила ее последнее желание.

***

— Я поступила на этот курс только потому, что Ляпис любила книги. История и литература — я была уверена, что она одобрит мой выбор. Фосфофиллит окидывает библиотеку взглядом, со вздохом захлопывает книгу и откидывается на спинку стула. У нее сегодня тушь самая обычная — черная, на руках ни одного браслета, а на лице — усталость. Может, и для нее эта ночь была бессонной — то ли конспекты переписывала, то ли, подобно Каирнгорм, размышляла. Размышлять ей точно есть о чем. — Была? А теперь не уверена? — у нее в голосе подобие улыбки — вымученной. Каирнгорм делает глубокий вдох. Она готовилась к этому несколько часов. Она анализировала собственные поступки и слова, придумывала пути наступления-отступления, называла себя дурой и корила за многое. Каирнгорм не уверена, что слова, которые она сейчас произнесет — правильные. Не уверена, что все это честно по отношению к Фосфофиллит и самой идее родственных душ. Но ведь она обещала Ляпис найти того, кого сможет согреть своей улыбкой. Фос этого, наверное, достойна. Она сильная — пережила потерю Антарктицит и не сломалась, не замкнулась в себе, не потеряла веру в любовь и счастье. Каирнгорм бы поучиться у нее… Если она позволит. — Возможно, я знала, что встречу здесь тебя. — Звучит как фразочка из дорамы или мелодрамы. Ты это из жалости ко мне говоришь? Не стоит. Каирнгорм любит сравнивать слова с пулями — и сейчас она абсолютно точно на расстреле. — Я думала об этом всю ночь. Не уверена, что у нас что-то получится… Но ведь ты сама хотела мне помочь. У Фосфофиллит дергаются уголки губ. И это, наверное, хороший знак. Каирнгорм сейчас не в том настроении, совсем не в том, но она знает Фосфофиллит уже почти месяц и потихоньку начинает запоминать ее привычки, ее манеру речи и ее характер — тоже. Они знают друг друга не очень хорошо, но Каирнгорм понимает, каким тоном говорить стоит. Вновь какие-то эгоистичные мысли. Но ведь есть вероятность, что они на благо им обоим. — Раз привязала меня к себе, то теперь расплачивайся. Губы Фос складываются в полноценную улыбку — теплую, чуть хитрую и совсем капельку насмешливую. Каирнгорм определенно проиграла. — А ты не пожалеешь? — Нет. За двадцать один день у человека вырабатывается привычка — к повторяющимся действиям, событиям или людям. Каирнгорм имеет иммунитет крепче, чем другие — и Фосфофиллит к себе ее привязала за двадцать два дня. Выведенное синим на запястье «Ляпис» становится чуть бледнее и растекается теплом — весенним, солнечным. И хочется верить, что это ее благословление.

***

Апрель холодный. Холоднее марта и, наверное, немного февраль обходит. Каирнгорм утыкается носом в теплый шарф и переминается на месте. Ей хочется позвонить Фосфофиллит и спросить, какого черта она собирается так долго. Ах, просто невыносимо! Она не может быть абсолютно серьезной и собранной, хотя требует того от однокурсников. Каирнгорм желает тепла. Или просто в тепло. Если Фос хоть немного поторопится, то они успеют по дороге зайти в их любимую кофейню и выпить кофе. У девушки руки так замерзли, что она отнюдь не против погреть их о горячую чашку… Одиночество и ожидание навевают разные мысли и воспоминания. Для Каирнгорм то, что сейчас происходит — до сих пор странно, немного пугающе и совсем капельку чуждо. До сих пор непривычно ждать Фос, чтобы вдвоем идти на занятия; платить за ее кофе, потому что эта дурочка постоянно забывает кошелек; отдавать ей свой шарф — когда же она начнет тепло одеваться?! Выведенное на запястье «Фосфофиллит» с каждым днем становится, кажется, все ярче — словно краской от каждого совместно прожитого момента напитывается. Может, так и есть. Каирнгорм ведь не помнит, было ли такое с Ляпис или нет… В последнее время Ляпис вспоминается все реже. И в основном — с оттенком благодарности и тепла, разливающегося в груди. Прийти к такому — немного пугающе, немного волнующе. Ведь Фосфофиллит сдержала обещание — помогла. Каждый день подавала руку, если Каирнгорм срывалась в бездну стенаний, наполненных болью воспоминаний и пустых обвинений всех и каждого. Каждый день она обнимала, даже если Каирнгорм отталкивала. Иногда Фос сама ломалась. В редкие, особо пасмурные дни, она смотрела на фотографию красивой девушки-альбиноса и кусала губы. Тогда Каирнгорм приходилось отпаивать ее чаем и пытаться согреть — улыбкой. Так ее когда-то учила Ляпис… И это, кажется, помогает до сих пор. Старые раны полностью не затянулись, до сих пор иногда ноющей болью отдаются… Но не такой резкой, не до выступающих слез. Но стоит Фосфофиллит взять за руку — и становится как-то легче. — Давно ждешь? Фос подскакивает сзади, резко выкрикивает в ухо и тут же со смехом отбегает. Каирнгорм вздрагивает, оборачивается и с прищуром на Фос смотрит. Она все же изменилась с их того самого разговора. Опять волосы отросли — и она не спешит их красить. Косметики яркой на лице меньше — влияние Каирнгорм. Но эти внешние изменения — ничто по сравнению с внутренними. По ней, может, и не скажешь, но она стала словно психологически взрослее. То ли опять же Каирнгорм повлияла, то ли само как-то произошло это… С кем не бывает. Фос очень идет быть вот такой. — Очень. Почти полчаса. Думала, в лед превращусь, — фыркает Каирнгорм. Протягивает руку Фос — та за нее хватается с готовностью и прижимается к Каирнгорм. — Прости. Я куплю тебе кофе. В качестве извинения. Каирнгорм знает, что Фосфофиллит и сегодня забыла кошелек дома, но все равно улыбается ей. Почему-то от одного взгляда Фос ей тепло-тепло. Странное, вызывающее внутренний трепет, чувство. «Каждому из нас жизнь предоставляет второй шанс» — говорила мама в детстве, гладя теплой рукой по голове. Называть таких людей «вторым шансом» — неправильно. Они гораздо больше, чем просто «второй шанс». Они, как минимум, спасители тех, кому от жизни досталось чуть больше — хорошего и плохого. Каирнгорм улыбается своему спасителю Фосфофиллит. И готова отпустить призрак Ляпис.