My space

Планета, еще пару часов назад бывшая всего лишь белой точкой на их радарах, медленно увеличиваясь в размерах, выплывает из глубин космоса. Час назад она стала похожа на голубой тенисный мяч, а теперь уже можно разглядеть огромные кляксы морей и редкие пики гор. Каждая планета, если смотреть на нее из кабины космического корабля, в чем-то похожа на все остальные и, в то же время, прекрасна по-своему. Ханбин любит моменты, когда в бесконечной темноте вокруг вдруг зарождается сияние жизни. Вот только ему почти никогда не удается насладиться им по-настоящему. Капитан корабля в первую очередь всегда сфокусирован на корабле. Это правило. - Стыковка через полчаса, - говорит он в коммуникатор. – Начинаем подготовку. Повинуясь его голосу, огромная махина корабля приходит в движение вся разом. Четко отлаженный механизм включается в работу, и он, капитан, направляет его в нужном направлении, пока громада космической станции, неподвижно зависшая на орбите планеты, приближается. По сравнению с ней даже их лайнер, вмещающий две сотни человек, кажется крошечным. И задача команды сейчас – пройти стыковку так, чтобы никто из этих двух сотен ничего не почувствовал. Это называется «гражданские космические перевозки». Когда-то давно, поступая в Летную Академию на своей родной планете, Ханбин мечтал о дальних экспедициях, о свободе, какую можно испытать только там, где нет вообще никаких границ – Вселенная бесконечна, лети куда хочешь. А оказался на капитанском мостике круизного лайнера. Завидная участь. Особенно для такого неудачника, как он. - Капитан, мы приближаемся, - голос его первого помощника, Джевона, спокоен и почти беспечен. Его излишне красивое лицо такое безмятежное, что Джевон кажется пустышкой, но Ханбин знает, что на этом борту нет другого человека с такой же железной хваткой. Иногда он жалеет, что капитаном стал он, а не Джевон, которому всего лишь не повезло закончить Академию на год позже. Впрочем, через несколько лет у него вполне будет шанс. Ханбин коротко кивает, а затем нажимает кнопку связи. Когда раздается сигнал соединения, рубка почтительно замирает. - Борт номер девятнадцать девяносто девять, капитан Ким Ханбин. Просим разрешения на стыковку. Это не более чем формальность, но почему-то Ханбину всегда становится легче, когда диспетчер после короткой проверки отвечает: - Стыковку подтверждаю. Шлюз G4. Стыковка проходит как по маслу, никаких неожиданностей, все строго по инструкции, но все равно к концу, когда Джевон объявляет по громкой связи, что теперь все пассажиры могут покинуть свои каюты и пройти к трапу, у Ханбина сводит лопатки от напряжения. Даже не заметил, как все это время простоял столбом. Джевон отключает громкую связь и весело смотрит на него: - Ну вот и все. И это, конечно, преувеличение, потому что впереди еще куча работы: нужно осмотреть корабль, потому что кто-то из пассажиров наверняка проспал сообщение о прибытии, заполнить бумаги на станции, распорядиться об уборке, договориться о техническом осмотре и сделать еще множество дел, которые обязательно требуют его присутствия и контроля. Можно не любить то, чем ты занимаешься, но нельзя подходить к этому безответственно. Это тоже правило, но на этот раз личное, его. Послеполетная суета затягивается на несколько часов дольше, чем обычно: незнакомая станция, незнакомые люди, незнакомые порядки – а еще Ханбин умудряется заблудиться, пока ищет в лабиринте переходов и коридоров комнату, которую им выделили для отдыха. Обратный рейс завтра вечером – когда с курорта вернется предыдущая группа туристов, - есть время немного расслабиться, а еще стянуть с себя, наконец, форму. Во время полета капитан обязан носить ее постоянно, кроме редкого свободного времени и только в своей каюте, и, по ощущениям, у него на шее уже появился отпечаток от жесткого воротника. Нужная дверь, наконец, находится, и Ханбин вваливается в нее, на ходу стягивая пиджак. Комната похожа на стандартный номер не самой дорогой гостиницы – только без окон. Шкаф, две кровати, две тумбочки, плазма на стене. На второй кровати лежит небрежно сброшенная фуражка Джевона, рядом стоит его раскрытый чемодан. Неудивительно, что их поселили вдвоем – станция, может, и большая, но и кораблей к ней ежедневно стыкуется множество, на всех капитанов отдельных номеров не напасешься. В душе шумит вода – в полете прекрасно можно мыться каждый день, но это что-то вроде ритуала, смыть с себя «звездную пыль». Конечно, выражаясь образно. Потом еще нужно будет сдать форму на чистку - комплектов у него несколько, острой необходимости нет, но раз есть такая возможность, зачем же ее упускать? Ханбин бросает свой чемодан почти у самой двери и идет к кровати, но не успевает даже опуститься на нее. Коммуникатор почему-то всегда пищит особенно противно, когда надо оторвать его от законного отдыха, и Ханбин сначала честно сообщает ему все, что думает о мудаках, которым не стыдно дергать уставшего человека, а потом уже принимает вызов. Ему отвечает приятный девичий голос, такой вежливый, что даже как-то стыдно за свою предыдущую тираду. - Капитан Ким Ханбин? Простите за беспокойство, но вас просят подойти в доки. Говорят, нашли какие-то неполадки, требуется согласовать ремонт и подписать документы. И это, на самом деле, такая головная боль, что Ханбину очень хочется поорать в подушку, фуражку или, на крайний случай, в Джевона, который как раз в этот момент выходит из ванной. Может, даже и поорал бы, но на том одно полотенце на бедрах, неприлично получится. - Конечно, - цедит он сквозь зубы, стараясь делать это подружелюбнее, потому что не хочет срываться на девчонку, которая, по сути, ни в чем не виновата. – Скажите им, что я скоро подойду, – и, отключив комм, выдыхает, словно выпускает из себя всю усталость и злость. - Что-то случилось? – интересуется Джевон участливо. – Пойти с тобой? И ведь пойдет, если Ханбин скажет да, потому что Джевон хороший помощник, но у него в глазах такая вселенская усталость, что Ханбин качает головой. Это только кажется, что на борту много дел исключительно у капитана, а остальные ничем во время полета не занимаются. А в реальности - у первого помощника проблем и обязанностей даже побольше будет. - Отдыхай. Разберусь сам. Он натягивает опостылевший пиджак обратно, надевает фуражку, которая, по ощущениям, тяжелее полноценного шлема от скафандра. И хотелось бы обойтись без нее, но капитану нельзя без фуражки на официальные переговоры, иначе какой он капитан. Джевон сочувственно машет ему на прощание, и, закрывая за собой дверь, Ханбин слышит, как включается фен. В этот раз он плутает по станции меньше – та самая девушка-диспетчер догадалась скинуть карту, еще и любезно отметила на ней маршрут, за что Ханбин ей бесконечно благодарен. У него начинает ныть переносица, и в таком состоянии он вообще плохо ориентируется в пространстве. С картой все становится легче, и, замерев перед пунктом проверки, Ханбин тяжело проводит ладонью по лицу, стирая с него усталость, как налипшую паутину. А к техникам заходит уже привычно собранным. Как говорил наставник Квон, держит лицо. *** Начальника смены зовут Джамал, он высокий, крупный, араб и смотрит на Ханбина с плохо скрываемым презрением. Ханбин к таким взглядам привык: когда тебе двадцать три и ты уже капитан, люди воспринимают это не с восхищением, а с подозрением. Первое время хотелось втягивать голову в плечи и оправдываться, но это быстро прошло, поэтому теперь Ханбин просто спокойно смотрит в ответ. Каждому встречному, в конце концов, не объяснишь, что он был одним из лучших выпускников на своем курсе, да и ни к чему это. Люди вообще не очень любят объяснения, они либо меняют свое мнение из-за поступков, либо так и остаются при нем. Джамал едва приподнимает брови, но, видимо, решает не идти на конфликт, вместо этого спрашивает: - Ты, что ли, Ким Ханбин? - и не дожидаясь ответа, рявкает в коммуникатор: - Бобби! Подойди! Мир привычно замирает, когда Ханбин слышит это имя. Сколько раз уже так было, десять? Двадцать? Сто? Бобби по всем планетам такое множество, как будто все родители Вселенной разом решили назвать так своих детей, и пора бы уже перестать цепенеть каждый раз, но Ханбин не может. Он привычно отсчитывает мгновения: один - затихают все звуки, которыми наполнены доки, два – его сердце застывает, пропустив удар, три – и сейчас из-за спины Джамала появится какой-нибудь типичный белый парень с пшеничными волосами и красным лицом, а может и не белый, а может и вовсе не парень, а девушка – чего только в жизни не бывает. После этого обязательно станет легче, главное, не зажмуриваться и вообще не подавать виду, что что-то не так. Он так и стоит, закаменев лицом и душой, пока, огибая замершую желто-красную погрузочную машинку, не появляется Бобби. Не классический реднек, не черный, не девушка, не кто-то еще из тех сотен вероятностей, которые Ханбин ожидал. Его Бобби. Растрепанный, перепачканный чем-то темным, в синем комбезе техника, совсем такой же, каким Ханбин его помнит в их последнюю встречу-прощание, сразу после выпуска, когда тот поцеловал его и смылся раньше, чем Ханбин успел хоть как-то отреагировать. И в то же время неуловимо другой. Он видит Ханбина секундой позже, сбивается с шага, и на мгновение Ханбин улавливает на его лице настоящую панику, как будто он сейчас развернется и кинется бежать. Это длится недолго, наверное никто, кроме Ханбина, настроенного, как радар, на то, чтобы распознавать его эмоции, и не замечает, да и кому замечать? Жизнь идет своим чередом, гудят голоса рабочих, сигналит техника, и только у Ханбина что-то ломается внутри. В очередной раз, но все равно почему-то больнее. - Здесь, босс, - Бобби двумя пальцами шутливо салютует Джамалу, и суровое лицо того теплеет. Бобби так всегда действует на людей – улыбка, морщинки вокруг глаз, - и все, дальше он может вить из них веревки. В Академии даже самые строгие преподаватели не могли устоять. Ханбин все смотрит на него, пытается вобрать его целиком и полностью, осознать, как осознают картины - единство, собранное из деталей. У него теперь на руках татуировки, сложная вязь узоров, уходящая от запястий вверх под рукава белой футболки, сережка в брови. Курсантам не разрешали татуировки и пирсинг, и они всё мечтали, как после выпуска вместе пойдут в салон и набьют себе что-нибудь парное. Получается, что Бобби вполне справился один. - Вот, - говорит Джамал и в его тоне слышно отчетливое, но не высказанное "полюбуйся", - Ким Ханбин, капитан "Famillenium". Объясни ему, какие проблемы. - Рад встрече, капитан, - Бобби протягивает ему руку и непонятно, формальность это или нет. Впрочем, пока особой радости Ханбин не видит. Он слабо сжимает твердую, мозолистую ладонь и честно пытается слушать длинную речь Бобби о возникших неполадках, но не понимает ни слова. Вообще-то, в устройстве кораблей Ханбин разбирается неплохо, на тесте он не добрал до сотни всего пары баллов, но вместо того, чтобы попытаться вникнуть в проблему, он просто смотрит, как двигаются чужие губы. - Ханбин? - он моргает на свое имя. Джамала, кажется, кто-то окликнул и он отошел, они с Бобби остались вдвоем. - Все в порядке? Странно снова слышать свое имя, произнесенное этим голосом. Спустя столько времени эффект почти такой же, как в самый первый раз. Ханбин тянется рукой к зачастившему вдруг сердцу, как будто хочет немного его успокоить, и ровно отвечает: - Да. Я все понял. Простите, мне, пожалуй, пора идти. Составьте смету и пусть ваш диспетчер пришлет ее мне, а я согласую оплату с бухгалтерией и... – он сбивается с мысли, когда уголки губ Бобби опускаются, но почти сразу снова берет себя в руки. – И мы все оплатим. Спасибо. Я пойду. Возможно, и вовсе не стоило приходить. - Что? Нет, Ханбин, погоди... Ханбин не оборачивается, ускоряет шаг, подталкиваемый растерянностью и болью в его голосе. Больше всего на свете он хотел бы сейчас остановиться и обо всем поговорить, но, что бы Бобби ни собирался ему сказать, он пока не готов это слышать. Ему приходится прикладывать усилие, чтобы не сорваться на бег и продолжать идти уверенно и ровно, как учили в Академии. Сквозь шум в ушах не пробиваются никакие звуки, пока он выходит из доков и идет по длинному, безликому коридору, не сверяясь с картой, просто вперед. Он, кажется, пропускает нужное ответвление, но это неважно, важно двигаться хоть куда-то, пока круговерть мыслей в голове не утихнет. Потом по карте можно будет вернуться назад. Потом. Коридор заворачивает влево, расширяется в небольшой холл с парой диванов, автоматами со всяким съедобным мусором и даже каким-то земным растением в кадке, притулившимся между ними. Сейчас здесь пусто и тихо, только автоматы негромко гудят, полумрак рассеивает тусклый оранжевый свет из панорамного, во всю стену окна. Ханбин зачарованно застывает перед ним. Космос такой же черный и безграничный, как и всегда, видно только какую-то часть конструкций станции. Ханбина эта безграничность манит, как манит лежащий внизу асфальт человека, застывшего на вершине здания. Он делает шаг вперед, поближе к окну, и непроизвольно дергается, разворачиваясь, когда рука опускается на его плечо. Бобби тяжело дышит, упираясь одной ладонью в согнутые колени – у него всегда были проблемы с забегами на скорость, - и только крепче вцепляется в плечо Ханбина, когда тот пытается вырваться. - Фух, - говорит он, едва отдышавшись, - думал, не догоню. Ханбин смотрит на него без всякого выражения. Это дается с трудом, когда он такой весь взмокший, с капельками пота, стекающими по сильной шее за воротник футболки, и тяжело вздымающейся под рабочим комбинезоном грудью и… И это плохой поворот мыслей. Он переводит взгляд на успокаивающую бесконечность, которой нет дела до его глупого-глупого сердца и терпеливо ждет. - Послушай, - Бобби выпрямляется и смотрит ему прямо в глаза. – Я понимаю, что у тебя накопилось много вопросов, я собирался ответить на них в свое время, просто… Все произошло слишком неожиданно. Я думаю, что ты злишься, - Ханбин хмыкает на это, но Бобби продолжает частить, как будто собирается договорить, чего бы ему это ни стоило. – Я бы очень не хотел прощаться с тобой вот так. У меня смена заканчивается через два часа, может быть, встретимся потом? Сходим в бар? Он открывает рот и собирается сказать "нет", честно, но у него не получается. - Пожалуйста? - добавляет Бобби. Его рука горячая даже сквозь ткань пиджака и мелко подрагивает, как и его ресницы, у Ханбина невольно опускаются плечи в признании поражения, и в ответ на это на лице Бобби зажигается улыбка даже раньше, чем он успевает что-то сказать. Хотя им никогда и не нужны были слова. - Мне нужно бежать, иначе Джамал меня убьет, - Бобби убирает, наконец, руку. – Какой у тебя номер комнаты? Я зайду за тобой. Ханбин кивает и покорно диктует номер комнаты, потому что а что ему еще остается? Бобби давно скрывается за поворотом, а он все еще стоит, вглядываясь в космос, и комкает на груди форменную рубашку, а потом тяжело вздыхает и открывает карту. У него всего два часа на то, чтобы привести себя в порядок, а ему еще нужно, черт побери, найти свою комнату. *** - Ты как будто призрака увидел, - приветствует его Джевон, поднимая голову. С экрана лежащего на его скрещенных ногах планшета улыбается симпатичная круглолицая девушка со смешно собранными в пучок на макушке волосами. - Это Ханбин-щщи пришел? - спрашивает она приятным грудным голосом, и ее корейский звучит немного старомодно, как и у самого Ханбина. В мире, где все говорят на сильно модифицированном за столетия покорения космоса английском, слышать родной язык с его устаревшей системой суффиксов и окончаний неимоверно приятно. Он — тонкая нить, связавшая его когда-то со всеми остальными в огромной Академии, и каждый раз его звучание напоминает, что все было правдой и ничто не исчезло бесследно. Что дружба не закончилась вместе с их проигрышем. Хотя бы дружба. - Здравствуй, Хай, - он машет рукой, когда Джевон разворачивает планшет так, чтобы девушка его увидела, и Хай машет ему узкой ладонью в ответ. На ней растянутая застиранная футболка - значит, сейчас не в рейсе. Хаи – навигатор на грузовом корабле, тоже почти постоянно в полете, и как они с Джевоном вот уже три года умудряются встречаться при практически не совпадающих графиках, для Ханбина загадка. Космолетчик в большинстве своем профессия ужасно одинокая – перелеты длятся неделями, а пары на один борт берут крайне неохотно. - На тебе лица нет, командир, - Джевона не так уж и просто сбить с толку. - Что-то серьезное с кораблем? - Что? - Ханбин моргает и едва не лупит себя с размаху по лбу. Твою мать, он чуть не забыл про корабль. - Я перезвоню тебе попозже, хорошо? - тактично предлагает Хаи, но Ханбин мотает головой: - Все в порядке, я все равно собирался в душ. Они с Джевоном провожают его одинаково недоверчивым взглядом, и Ханбин торопливо отгораживается от их единодушия дверью ванной комнаты. В ванной едва хватает места для душевой кабины, раковины, унитаза и самого Ханбина, который шипит от боли, когда случайно задевает стену локтем, пока снимает пиджак. Он осторожно устраивает коммуникатор на полке над раковиной, потеснив уже выстроившуюся там батарею пузырьков и баночек, и морщится, случайно поймав свое отражение в зеркале. На него оттуда смотрят собственные запавшие глаза в обрамлении голубоватых синяков. Щеки опять обсыпало, нос блестит – страшный сон, а не лицо. Торопливо отвернувшись, Ханбин избавляется от остатков одежды и залезает в кабинку. Надо будет, что ли, одолжить у Джевона какой-нибудь крем или что там еще позволяет ему сохранять кожу в отличном состоянии даже через две недели полета. После горячего – на грани терпимого – душа его перестает трясти: он даже не замечал, что его бьет мелкой дрожью до того, как она прекратилась. Ханбин вытирается выделенным ему полотенцем – не особо пушистым, но хотя бы чистым, - и наугад выбирает тюбик с кремом, ориентируясь исключительно на надпись «для лица». В Академии об их внешности заботился Юнхен, добровольно взявший на себя функции парикмахера и косметолога. Он постоянно таскал им какие-то средства, которые брал неизвестно откуда, и едва ли не с маниакальной настойчивостью следил, чтобы все ими пользовались. Теперь Юнхен работает медиком на рейсовых перевозках, и в последний раз они виделись пару месяцев назад, когда у Ханбина выдалось несколько дней передышки, а у Юнхена – пара часов технической стоянки на другой станции. Ханбин изредка пересекался и остальной частью их команды – космос оказался куда как теснее, чем можно было представить, - а в оставшееся время скучал по каждому из них. Но ни по одному так, как по Бобби. Открыв дверь, Ханбин наталкивается все на тот же подозрительный взгляд, только теперь в исполнении одного Джевона. Джевон сидит, подперев щеку кулаком, и воплощает в себе все вопросы мира разом. Ханбин демонстративно поворачивается к нему спиной и принимается рыться в чемодане. У него нет ответов для него. Еще у него нет толковой простой одежды, все более-менее приличное пылится в шкафу его спальни в родительском доме, где он появляется от силы раз в несколько месяцев. Есть только несколько вариаций на тему футболок и спортивных штанов и бережно упакованный в отдельный вакуумный пакет дорогой вечерний костюм, который подходит для официальных мероприятий, но совершенно точно никак не годится для заурядного похода в бар. Ханбин представляет себе лица заглянувших выпить работяг, явись он в начищенных туфлях и при бабочке, и зло вытягивает из груды вещей белую толстовку и пару драных черных джинсов. И так сойдет. - Куда-то собрался? – все-таки не выдерживает Джевон. Ханбин пожимает плечами и почти не врет, когда говорит: - Встретил старого друга. Может быть, только немного – в том, что они никогда не были друзьями. Как, в общем, не были и чем-то большим, балансируя где-то на грани, но так и не решившись сделать шаг за нее хоть в какую-то сторону. Джевон сверлит его спину взглядом, но вместо того, чтобы продолжить расспросы, миролюбиво предлагает: - Кидай документы по ремонту мне, я все улажу. Это второй раз за этот день, когда Ханбин начисто забывает о корабле. Хорошие капитаны так не поступают, но, вместо того, чтобы отказать, он берет небрежно оставленный на постели коммуникатор и парой движений пальцев отправляет все необходимое Джевону. - Спасибо. Тот только улыбается уголком губ, а потом потягивается и говорит: - Иди сюда и захвати фен. Я не позволю, чтобы наш капитан показался в местном обществе с такой ужасной прической. *** Ханбин так старательно прислушивается к редким шагам в коридоре, что негромкий стук в дверь застает его врасплох. Он подхватывается с места, машинально тянется за фуражкой, но тут же одергивает себя и спешит открывать, едва не споткнувшись о собственный чемодан. - Полегче, ураган, - хмыкает ему вслед Джевон, Ханбин в ответ демонстрирует средней неприличности жест - может себе позволить, пока они не в рейсе, и нет необходимости изображать суровость. С кровати только фыркают. Он давит на сенсорную панель на стене и дверь бесшумно отъезжает в сторону. Стоящий за ней Бобби приветственно машет рукой, кривовато улыбаясь уголками губ - один выше другого. Ханбин влипает в него взглядом, как древняя мошка в янтарь, замечает разом слишком много: все еще немного влажные после душа волосы, запах свежести и одеколона, морщинки вокруг глаз. Он так и стоит на пороге, приоткрыв рот, пока Бобби озадаченно не приподнимает бровь: - Ханбин? Ты готов идти? - но по-настоящему в чувство его приводит раздавшийся из-за спины грохот, подозрительно похожий на звук, с которым кто-то падает с кровати. Ханбин разворачивается почти молниеносно, Бобби шагает вперед и любопытно выглядывает из-за его плеча. Джевон, сидя на полу, потирает ушибленный бок и радостно выдает: - А я тебя знаю! Ты - Ким Дживон. - Откуда это, интересно? - удивляется Бобби. - Я учился всего на год позже. - Джевон шарит по полу рукой, находит планшет, свалившийся за компанию с ним, и рассеянно смотрит на Бобби. - Вас тогда все знали. В тот год в Академии и правда вряд ли бы нашелся хоть кто-то, не знавший в лицо участников команды А и команды Б. На церемонию выпуска, где объявляли результаты их соревнования, наверное, почти все курсанты собрались. Ханбин догадывался, что где-то там должен был быть и Джевон, но тот никогда ни словом, ни делом не показывал, что стал свидетелем его позорного проигрыша. Корабль с громким названием “Победитель” отправился с исследовательской миссией в глубины космоса, а команда Ханбина перестала существовать. Прошло уже полтора года, но экипаж “Фамилениума” так и остался для него “экипажем”, и ни разу - ни в мыслях, ни в слух, - он не смог назвать его своим. У Ханбина сводит желудок на мгновение, когда воспоминания проваливаются туда тяжелым комком, а в следующее на его плечи привычно-непривычной тяжестью ложится рука. - Все время забываю, какие мы популярные парни, - Бобби мнет его бицепс жесткими пальцами, и широко улыбается своей кроличьей улыбкой. - Просто с ума сойти. Ханбина, ты готов? Мы идем? Под оценивающим и понимающим взглядом Джевона Ханбин невольно краснеет, поэтому только кивает, закусив губу. Бобби, если и что-то замечает, предпочитает промолчать и, убрав руку, первым двигается на выход. Ханбин разворачивается следом за ним, но все равно успевает разглядеть, как Джевон ему подмигивает и показывает большой палец. Запустить бы в него чем-то, но Бобби нетерпеливо оглядывается, приходится идти. - Это кто? - интересуется он, когда они оказываются в коридоре одни. - Кто? - Ханбин моргает, потом спохватывается: - А. Это Чон Джевон, мой первый помощник. Бобби в ответ издает неопределенно-неодобрительный звук, и, украдкой скосив на него взгляд, Ханбин замечает, что он хмурится. А потом, пока они петляют по хитросплетению переходов, коридоров и лестниц, никак не может стереть с лица дурацкую улыбку. Просторная галерея, с одной стороны которой неспешно ползет траволатор, выводит их в круглый зал. Вдоль его стен тянется вереница разноцветных витрин, но Бобби уверенно сворачивает к лестнице, стекающей на второй уровень, а потом к закутку со стойкой, прилепившемуся к невидимой стенке, за обманчивой хрупкостью которой снова начинается бесконечная космическая пустота. Они устраиваются за самым дальним от стойки столиком, и висящая в воздухе призрачно-синяя надпись “зарезервировано” тут же исчезает, а вместо нее на гладкой поверхности столешницы расцветает разноцветное меню. - Пиво здесь отстой, - предупреждает Бобби, усаживаясь зачем-то рядом с Ханбином, а не напротив. - Но зато вид отличный. Ханбин не уверен, что сейчас способен воспринимать какие-то виды - бедро Бобби легко соприкасается с его, и весь мыслительный процесс сосредотачивается на этой точке. У него дрожат руки, пока он наугад тыкает в кофе и шоколадное мороженое, а идентификационная карта и вовсе выскальзывает из пальцев. Бобби ловит ее у самого края стола, а потом протягивает обратно и молча прикладывает к окошку оплаты свою. - Сотрудникам базы - скидка, - он двигает бровями и резко, без перехода, говорит: - Смотри. Ханбин не сразу понимает, на что смотреть, но, разглядев, подается вперед, едва не прижимаясь носом к стеклу. - Крутой, правда? Чуть ниже и левее, боком пристыкованный к базе, висит узкий крейсерский корабль. До него не так близко, как кажется, но Ханбин все равно различает огоньки на макушках деловито ползающих по его вытянутому, как у хищной птицы, носу-клюву ремонтных дроидов. Зачарованный их неживым, белым, как у звезд, мерцанием, он просто кивает. - Купил его полгода назад, - в голосе Бобби звучит нескрываемая гордость. - Вот с тех пор в порядок привожу, внутри пришлось менять многие детали, думал, разорюсь, хорошо ребята со “Свалки” знакомые без наценки продают. У Ханбина во рту неожиданно становится горько. Он тянется за стоящей на столе чашкой с кофе, не глядя на Бобби, и снова кивает. Кофе с сиропом и высокой шапкой взбитых сливок, сладкий настолько, что ломит зубы, но даже он не помогает. Ханбин стирает со рта пену и выдавливает: - Это прекрасный корабль, хен. Поздравляю, - и по лицу Бобби понимает, что сказал что-то не то - у того даже уголки губ от расстройства опускаются. Ханбин знает это выражение, видел его раньше, когда критиковал слишком уж безумные идеи. Случалось это нечасто - обычно он без вопросов влезал во всевозможные авантюры, стоило только Бобби хлопнуть его по плечу и сказать что-то вроде “да ладно тебе, что может пойти не так”. Не так обычно шло все и сразу, но относительно Бобби функция самообучения у Ханбина не срабатывала. - Тебе не нравится? В поисках моральной поддержки Ханбин нащупывает дырку на колене своих джинсов и вцепляется в ее бахромчатый край. Что он должен сказать? Корабль ему нравится, не нравится то, что он в себе несет. Ханбин представляет, как Бобби завершает ремонт и отправляется в путешествие, как они и мечтали, только один. Он прекрасно обошелся без Ханбина, когда делал татуировки, самое время продвигаться дальше по списку без балласта. Конечно, Ханбин его понимает. Зачем ему на корабле другой капитан, который, к тому же его уже однажды подвел? - Эй, ты чего так побледнел? - перепуганно спрашивает Бобби. Ханбин зло шмыгает носом и упрямо смотрит на кисти своих рук. В переносице предательски пощипывает, но Ким Ханбин никогда не будет плакать от жалости к себе. Он до боли стискивает кулаки и растягивает губы в улыбке. Получается, похоже, не очень, потому что Бобби мертвой хваткой вцепляется в его плечи и рывком разворачивает к себе. - Ну ты чего, Ханбина? - спрашивает он совсем бестолково и растеряно. - Не нравится тебе этот корабль, ну давай продадим его и другой купим, какие ты там любишь? Только не смотри так страшно больше, пожалуйста? А? Да что ж такое-то… Кажется, нервная система Ханбина коротит, не выдерживая эмоциональной перегрузки, как плохая проводка. Он с необычайной ясностью понимает, что сейчас свершится что-то ужасное, поэтому находит в себе каплю сил на то, чтобы подняться из-за стола, и поступает так, как поступил бы любой человек на его месте. *** - То есть, ты просто сбежал? - уточняет неопределенного возраста и пола бармен, поднимая вверх аккуратно выщипанные брови. Ханбин через трубочку выдувает пузыри в своем молочном коктейле и осторожно пожимает плечами. Говоря технически, он сбежал не просто - потому что под это определение никак не подходит то, что он одним прыжком перемахнул через спинку дивана и свалил на такой скорости, что Бобби так и не смог его догнать. Потом он долго блуждал по базе, окончательно потеряв направление, но никак не решаясь позвонить Джевону и признаться, как облажался, пока не набрел на этот странный бар. Коридор, где он располагался, даже не выглядел жилым, оживляла его только светящаяся неоновая вывеска с нечитаемым названием, настолько неуместная в окружающей обстановке, что Ханбин не удержался и зашел. Кроме него в крохотном полутемном зале оказался только один посетитель, лица которого он толком не разглядел из-за завесы темных волос. Он сидел у стойки с самого краю, потягивал разноцветный коктейль из высокого бокала и в разговор не вмешивался. Ханбин, вообще-то, сначала собирался просто уточнить дорогу, но скучающий бармен сперва уболтал его выпить - пусть даже и молочный коктейль, раз уж гостю нельзя алкоголь, - а потом незаметно вытянул всю недолгую историю его жизни, вместе с последними событиями. Бармен неспешно изучает его с нечитаемым выражением на красивом лице, а потом неожиданно интересуется: - Вы там в своей этой академии проходите тест на IQ? - На что? - Вас там проверяют, как у вас с интеллектом? - Ну, - Ханбин чувствует подвох, но все-таки отвечает: - Мы проходим тесты при отборе, и потом в течение обучения, на умение делать выбор, быстро принимать решения, помимо экзаменов по предметам. А что? - И ты их наверное все завалил, да? - уточняет бармен сочувствующе. - Почему это? - оскорбляется Ханбин. - У меня были высшие баллы, - и почти тут же понимает, что сморозил глупость, вообще не надо было оправдываться. Бармен со стуком оставляет в сторону натертый до блеска бокал и обличающе тыкает в него наманикюренным ногтем: - Тогда скажи, кит это рыба или млекопитающее? Ханбин на мгновение опешивает и, наверное, только поэтому брякает: - Рыба. Бармен убирает руку и, как ни в чем не бывало, принимается протирать стойку. - Что и требовалось доказать. В общем, я обычно не так прямолинеен, но для тебя сделаю исключение, мой бедный друг. Только дурак бы не понял, что он купил этот корабль не для себя, а для всех вас. - Я это понял. Ханбин, все-таки, не дурак, потому что дурак не стал бы лидером для своей команды. Он неудачник, он всех подвел - но подвел не потому что был глуп, а потому что, из-за собственной самоуверенности, не смог действовать рационально и несколько раз крупно ошибся там, где, будь они в других условиях, ошибка привела бы к катастрофическим последствиям. В тот раз они расплатились просто роспуском команды, а могли бы - собственными жизнями. С тех пор он стал осторожнее, наверное, именно поэтому директор все-таки счел его достойным назначения на крупный гражданский лайнер, где он за какой-то год дорос до капитана, хотя до сих пор не считал это назначение заслуженным - просто не нашлось более подходящей кандидатуры. Теперь он был готов взять на себя ответственность за жизнь своей команды, но он сильно сомневался, что они пойдут за ним. У них свои жизни - зачем все бросать ради того, кто не только не смог привести их к победе, но еще и подверг опасности? - Мне кажется, ты слишком много думаешь, - бармен смотрит на него с неожиданным пониманием, и Ханбину кажется, что когда-то давно он слышал уже эту фразу. - Знаешь, у меня есть один знакомый, тоже капитан. У него похожая проблема. - В смысле? - Он тоже прощает себя куда менее охотно, чем его прощают остальные, при том, что сам всегда выдает окружающим почти бесконечный кредит доверия. - Я не… - Не перебивай старших. Ты точно такой же. Даже на этого своего Бобби ты не злился толком, потому что считал, что полностью заслужил то, что он исчез. - Но… - К твоему сведению, я всегда прав, - впервые за время их беседы единственный, кроме Ханбина, посетитель бара сдавленно фыркает, но бармен делает вид, что не услышал, хотя на мгновение его красивое лицо искажается. - Ты должен научиться прощать себя так же, как ты прощаешь других, Ким Ханбин. А иначе хуже будет и тебе и им. А теперь, - он смотрит куда-то Ханбину за спину, и на мгновение его взгляд кажется абсолютно нечеловеческим, - тебе пора. Ханбин оказывается за дверью раньше, чем успевает возразить или опомниться. В голове и ушах немного шумит, хотя он не пил алкоголь, мыслей слишком много. Он бредет вперед, толком не разбирая дороги, и более-менее приходит в себя уже сидя на кровати в их с Джевоном номере, не помня, как все-таки умудрился здесь оказаться. Джевон давно уже спит, одной рукой прижимая планшет к мерно вздымающейся груди, и от его еле слышного сопения Ханбина тоже начинает клонить в сон. Он кое-как стаскивает с себя одежду и, не найдя сил, чтобы сложить ее на стул, так и оставляет неаккуратной кучей валяться на полу. А потом честно собирается обдумать все, но за короткий промежуток между тем, как его голова касается подушки и как он проваливается в темноту, успевает только лениво задаться одним вопросом. Говорил он бармену свое имя или все-таки нет? *** Утром приходят подписанные и оплаченные документы на ремонт, а потом начинается пора подготовки к рейсу, поэтому возможность найти Бобби и поговорить откладывается на неопределенный срок. Ханбин весь день чувствует на себе изучающий, внимательный взгляд Джевона и, хотя он все делает в точности по инструкции, с каждым часом взгляд этот становится все тяжелее. Джевон не выдерживает, когда до отлета остается всего пара часов, а Ханбин устраивает разнос новенькому навигатору за то, о чем к концу разноса сам не помнит. Он ничего не говорит, но, едва Ханбин в тяжелой тишине выходит из помещения, где проводят предполетный брифинг, следует за ним, и, нагнав, пристраивается сбоку. - Иди, - говорит он просто, - я закончу подготовку. Они шагают вместе в абсолютной тишине. Ханбин не знает, что бы он делал все это время без своего первого помощника, ставшего ему хорошим другом. Когда Ханбин расторгнет контракт, Джевон, пожалуй, будет единственным человеком из экипажа, по кому он будет скучать. Но зато из него получится отличный капитан. Надо только поскорее освободить для него это место. - Спасибо, - Ханбин вовсе не имеет в виду помощь с подготовкой, и, судя по широкой улыбке, Джевон это понимает. - Иди, - повторяет он и машет рукой вперед. - У тебя всего полтора часа. Ханбин срывается с места как по команде и несется вперед, едва успевая огибать встречающихся на пути людей. Пару раз вслед ему летят ругательства, но он кидает на ходу “извините” - почему-то на корейском, - и притормаживает только врезавшись в крупную фигуру Джамала у самого входа в доки. - Куда прешь? - рявкает тот, и, наверное, не понимает, почему Ханбин ему радуется, как родному. - Где мне найти Бобби? - Тебе зачем? - Джамал играет желваками и явно собирается послать Ханбина, но из-за его спины раздается: - Босс? Все готово, можно… Ханбин? Бобби выглядит так, как будто за всю ночь не сомкнул глаз. Точнее, для окружающих он наверняка выглядит привычно бодрым, но Ханбин подмечает залегшие вокруг его глаз морщинки и как становится ниже его и без того хриплый голос. Он знает Бобби как никто другой в целой Вселенной и от этого никуда не деться им обоим. - Поговорим? - предлагает он, и знает, что Бобби ему не откажет. Бобби медленно кивает и только потом, спохватившись, смотрит на Джамала. - Полчаса, - буркает тот и, развернувшись, уходит к проходной, что-то неразборчиво бормоча себе под нос. Бобби смотрит на Ханбина выжидающе, и ему приходится собрать в кулак всю силу воли, чтобы преодолеть те два шага, что разделяют их, и прижаться своими губами к его. Бобби ощутимо вздрагивает, но, прежде чем он успевает отреагировать, Ханбин отстраняется. - Я на тебя ужасно зол, - легко говорит Ханбин и гладит Бобби большим пальцем по горячей, колючей щеке. - За то, что ты исчез. За то, что тебя не было рядом целых полтора года. За то, что заставил меня винить себя еще больше, чем я себя винил. Но я тебя прощаю. И, надеюсь, что ты простишь меня. И это оказывается куда проще, чем он ожидал. Слова льются легко и свободно, он произносит их, чувствуя, что все говорит и делает правильно. Наконец-то. Ноздри Бобби раздуваются, пока он слушает, настороженно и внимательно, как завороженный человеческим голосом зверь. - Я надеюсь, что ты снова захочешь видеть меня своим капитаном. У Бобби просто потрясающе красиво вырезанные глаза, и это заметно особенно сильно, когда он вот так вот их прикрывает. Ханбин всматривается в его обычно подвижное лицо и чувствует, как его уверенность начинает медленно таять. - Ты ведь захочешь? А? Кимпаб? Захочешь ведь? Щека под его пальцами вздрагивает, и Ханбин сначала ощущает, а потом уже видит, как слетает словно вырезанная из дерева маска древнего корейского бога, и Бобби, оживая, расплывается в широкой, счастливой улыбке. - То есть тебе понравился корабль? - Очень, - признается Ханбин. Ему мучительно хочется отвести взгляд, лицо все горит, но при этом он никак не может насмотреться. У него есть всего полчаса, и он не собирается тратить время на дурацкое смущение. - Тогда слушай, - Бобби обхватывает его за пояс, притягивает к себе, и его голос шероховато щекочет Ханбину ухо, пока он говорит. - У нас будет лучшая команда и лучший корабль. Мы полетим от планеты к планете, а потом, когда во всем обитаемом космосе не останется места, где мы не побывали, отправимся дальше. О нас будут слагать легенды. Мы зайдем так далеко, как никто не заходил, и останемся в веках. Как тебе такой план? - Пафосно, - ухмыляется Ханбин и тут же возмущенно шипит, когда Бобби больно щипает его за задницу. - Да за что, хен?! Я же не сказал, что мне не нравится! - Еще бы тебе не нравилось, - Бобби притягивает его еще ближе, и неожиданно сжимает с такой силой, что Ханбин невольно охает, а потом стискивает его в ответ. Они стоят так долго, и у Ханбина начинает кружиться голова то ли от передозировки тактильности, то ли от нехватки воздуха. Комм на руке нетерпеливо вибрирует раз, другой и на десятый все-таки приходится досадливо разлепиться. - Пора. Он возвращается на корабль за двадцать минут до начала посадки, и сразу же натыкается на Джевона с фуражкой в руках, и от одного ее вида едва сдерживает мученический стон. К концу полета от нее будет опять ужасно чесаться голова, но зато обратно он вернется уже как пассажир, а не как капитан. Приободренный этой мыслью, Ханбин покорно приглаживает взъерошенные после бурного прощания с Бобби волосы, надевает фуражку и невольно распрямляет плечи. - Это что? - Джевон, пока никто не видит, бесцеремонно тыкает его в шею, где у самой кромки накрахмаленного воротника краснеет едва заметная точка. Ханбин густо краснеет тоже, вспоминая, как конкретно она там появилась. - Напоминание, - говорит он, оглядываясь. За его спиной тянется к базе пустой рукав. - И обещание. Бобби, наверное, давно уже ушел к себе в доки. У них всего месяц на то, чтобы все подготовить. И на то, чтобы убедить Чжинхвана, Юнхена, Донхека, Чжунэ и Чану подписаться на эту авантюру, потому что лучшей команды, чтобы прославиться в веках, нельзя и желать. Впрочем, Бобби говорит, что с этим проблем точно не будет. И Ханбин ему верит.