(не)герой

Ему говорят: — Извини, дерьмо случается. И осколки винила безжизненно-жестко застряют в гортани. Черно-серая фотоплёнка пожевано заедает в костности черепа, проматывая все те же события каждую прокля́тую ночь. То, что он не уберёг Ньюта, будет преследовать его до конца пропахших тухлыми водорослями дней. И нечем накрыть выжженную пустошь нервов, когда атомы стираются друг о друга в тщётных попытках самоубиться. Лишь бы не вспоминать. Томас думает, что ему это слишком остопиздело. А ещё—ему плевать теперь совершенно на все. Через пару месяцев, прожитых на спасительном пристанище за морями, он просто взял стылую винтовку да триллион патронов, пропахших войной и безнадегой прошлых дней. Томас—ребенок с комплексом героя и нерастраченной царапающейся внутри злостью. Он привык всех спасать. Только его спасать уже н е к о м у . Так что он берет оружие и идёт убивать. Объективности ради, он понимает, что никто из выживших в его прогорклой трагедии не виноват. Он просто заебался и хочет покоя, наконец. Господи, пожалуйста, прости ему грехи и пусти его душенку к треснутым и стертым костям Ньюта. Тереза вспоминается поначалу, да и то, все реже. Отходит на самый дальний план, как еще один подохший попугайчик в цирке уродов. Никто не объяснил Томасу, что людей надо отрывать от себя с кусками плоти и бросать за борт, как груз, что тянет в зыбучую топь. Особенно мертвых друзей. Давно позабытый герой занюханного блокбастера срывается в разруху Последнего города; и, Иисус, упокой его как следует. Томас не сказал прощай. Ни Минхо, ни кому-либо из выживших. Забрался на дряхлый катер одной колючей ночью и уплыл. Затерялся в воспоминаниях и безграничном океане, а на самом деле утопая лишь в собственном отчаянье и прошлых ошибок в кардинально неверных решениях бесполезного лидера.

***

Когда борт катера стукнулся о каменистый берег, Томас сначала посмотрел на небо. Так, по старой привычке. Искал солнце. Увидел лишь серые тучи и безразличную мутность пыли на пути к небесам. Он шел, перманентно спотыкаясь и падая, разбивая острые колени об окровавленную землю. За пару месяцев трупы былых сражений только и успевали, что разлагаться, безразлично лёжа на осколках асфальта и грязи. Миг—на горизонте появляются первые заражённые. Том стреляет. Первый, третий, сто семьдесят девятый. Ему не жаль. А ведь где-то в двигающихся трупах ещё были искры понимания и какой-то иллюзии жизни. "...простите, дерьмо случается." Просто, покойтесь с миром, твари. Разбитый мальчишка продрался к давешнему эпицентру событий, отчаянно ища взглядом... Он не знает. А может, забыл. Будто ПОРОК ещё продолжает свои исследования и придумывает всё новые пытки в отместку за свой разгром. Доходит до места, где бесконечно давно его сердце споткнулось и заебалось идти дальше: рядом с убитым собственноручно другом. Глаза, скрытые за длинной пыльной челкой, потерянно блуждали по изломам дороги и вывернутых внутренностей незнакомцев, умерших неподалёку. А ведь он даже не узнал, убрали ли куда тело Ньюта после того... эпизода. Вся его жизнь—до ужаса нелепый фильм, снятый на затертую-жженую черно-черную пленку. Нервные смешки застревали где-то в гортани, деря глотку герою-неудачнику. Он почему-то подумал, что было бы неплохо найти тело самого дорогого человека и шекспировски сдохнуть драной кошкой под боком. Он просто шел. Искал. Звал. Так пусто не было даже в давно оставленном-забытом в памяти лесу Глэйда. Сам черт знает, как Томас заебался плакать. Только сейчас он все равно ронял крупные капли на стылый замызганный кровью асфальт, мысленно моля зомби сожрать его горемычный, по ошибке ещё работающий (хоть и с перебоями) мозг. Может, его мольбам вняли, и из-за угла прошаркало несколько заражённых. Возможно, одни из последних в этом мерзком городе. Потому что, знаете, Томас был о ч е н ь зол, и патронов было много. Не то, чтобы заряды закончились в самый неподходящий момент или герой не заметил зло прямо под носом. Как-то так сложилось, что герой оказался не героем, и внутренние силы оставили его два, блять, с половиной месяца назад, вместе с ржавой цепочкой смертей, и да, он повторяется. Но, едва ли за его жизнь случалось что-то более изничтожительное и застревало в грудине; как, например, нож в единственном и до сих пор любимом человеке. Перед ним смерть. А Томасу, впрочем, без разницы. Для Томаса смерти не существует. Чисто для справки. Потому что ещё остался на медленно сдыхающей Земле один настоящий герой. Прицельный удар в томасову челюсть прилетает неожиданно. На грани понимания мелькнуло, что заражённые так не бьют. И что форму он потерял до смешного быстро. А ещё, ему бы бояться надо. Но апатия все равно слишком сильно отбивает желание что-либо делать. Кстати, его куда-то тащат. Подняв голову, он замечает лишь мелькающую впереди чужую-знакомую спину и тощую руку, вцепившуюся в его пястье и грязно-пшеничные волосы бегущего. — Давай же, Томми, беги, ну..!— а Томас з а д ы х а е т с я . Потому что, такого не бывает же. И бежит раза в три быстрей, лишь бы в глаза взглянуть. Надежда давит апатию голыми руками. И этой смерти Томасу не жаль ни капли. Потому что те самые глаза сейчас отчаянно смотрят прямо в сетчатку. Ему повторяют:—Беги, блядь! Я не собираюсь подыхать именно сейчас! А щека у спасителя разодрана до мяса, свежий порез пересекает переносицу, да на ногу тот хромает больше, чем когда-либо. И Томас понимает, что убьет всех, кто это сделал или может сделать. Потому что теперь у него есть, что терять. Ноги прирастают к земле, и бывший бегун поворачивается в сторону надвигающейся толпы. Поднимает тяжёлое огнестрельное и целит. За его спиной надсадно хрипит от только окончившегося быстрого бега парень, пока Томас убивает всех ходячих трупов. Пальба окончена, и, кажись, монстров больше не осталось. Но Томас не спешит оборачиваться. То ли смотрит за горизонт на пыльный клубок от недавней погони, то ли вспоминает, когда же сошел с ума окончательно, чтоб иллюзии были реальны настолько, что сейчас дышали ему в шею. Гулко сглотнув, брюнет все тянет время, считая вздохи за спиной и мысленно моля прекратить извращённую пытку надеждой. — Томми,— вкрадчиво из-за спины,— если ты сейчас не повернешь свою бесстыжую морду ко мне, я уйду. Томас думает, мол, тебя и так там нет, это лишь жестокие проказы воспалённого костного мозга. Думает, что если повернется, то мираж испарится, и будет ещё больнее. Он подмечает, что мир—та ещё сучка. Зажмуривает глаза. Думает, что застрелится сейчас сам, если не увидит рядом его. А потом клянет себя же за бездействие. Он сейчас обернется, удостоверится в собственном сумасшествии и вышебет мозги на этом же месте. Только вот, когда поворачивается, то видит карие глаза напротив. И пушистые светлые ресницы. Знакомые. Выдолбленные на мемориальной плите памяти. Застряет взглядом на лёгком изломе бровей и, после, на улыбке. — Ньют..?–голос предательски хрипит надсадно и соленые капли расчерчивают скулы по новой. — И когда ты заделался в плаксы, шенк безмозглый?— Ньют подошёл вплотную, почти касаясь носом томасовой щеки. Коснулся рукой соленых дорожек, солнечно улыбаясь. Томас неверяще схватился за его ладонь, до хруста сжимая пальцы и костяшки. Другую резко вытянул и ухватил за талию Ньюта. Притянул недостающий кусочек себя и поклялся не отпускать. Больше никогда. — Как?—единственный логичный вопрос соскочил с языка моментально. — Был тут один мужик, что выживших хотел найти и трупы обирал. Дёрнул нож с моего тела, а позже он заметил, что я дышу. Оттащил в свое убежище, выходил. Сказал, нож по касательной прошёл. Позже, когда я думал, какого черта не стал одним из этих, понял, что нож был в твоей крови. Не уверен, но похоже, что дело именно в твоем антидоте. — треснувшие губы дернулись в улыбке, и Ньют по-птичьи склонил набок голову, всматриваясь в черты лица напротив. — И ты все время был тут?!. Пока все радовались и строили новую жизнь, ты выживал почти в одиночестве в логове инфицированных?..— Томас схватился за голову, отстраняясь. Неверие. Осознание. Вина. Очень много вины. — Если бы я тогда забрал тебя... Если бы смог вернуться..! Если бы... — Том. — Ньют схватил его за плечи и встряхнул.— Томас! Томми... —Томас поднял глаза, выслушивать в слова. Ты не виноват, слышишь? Никто не виноват. Я жив. Ты, придурок, тоже. И ты вернулся за мной. Все в порядке. Ну же, поверь мне. Томас болванчиком кивал, сжимая мятость ньютовой ветровки в объятьях, больше не вслушиваясь в сбивчивые объяснения друга. После, они сели прямо на асфальтовую крошку, и Ньют начал рассказывать. Он говорил, как благодарен за то, что выжил. Как рад, что его все таки нашел Томас. Что добрый незнакомец помог ему оклематься. Что этого доброго мужичка убили через неделю их знакомства заражённые. Говорил, говорилговорил... Томас слушал и запоминал все. Все детали и запахи, чувства. Ньют замолчал, когда его история закончилась. И тогда Томас сказал: — Я люблю тебя. После этих слов солнце не вышло из-за грузных туч, мир не засиял или что-то в этом роде. Ветер дунул лишь сильнее, откидывая светлые волосы назад, позволяя видеть искрящийся счастьем прищур глаз и идиотски-счастливую улыбку Ньюта. Но он готов поклясться, что Его Солнце сияло в тот момент ярче всего. Поцелуй был обещанием. Клятвой, что теперь они на Тихой Гавани уж точно будут вместе. И склеят-соберут друг друга заново по частям, кропотливо и осторожно. Второй поцелуй на краешке губ был надеждой и счастьем. Теперь все хорошо. Томас привычно показывает фак миру и оскалисто улыбается на привычное "Томми.." в бессчетный раз. Они есть у друг друга. Они счастливы. И теперь все будет правильно.