НЕ первоапрельская шутка

Когда это все началось? Джисон точно не знает. Может, в тот момент, когда Чан привел к их столику в шумной столовой потрясающе красивого парня со словами: «Принимайте новичка»? В зале гудело, посуда звенела, кто-то смеялся, кто-то спорил, а незнакомец просто стоял — чуть в стороне, в светлой рубашке, которая идеально сидела на плечах, и в глазах у него отражалась весна. Или когда тот улыбнулся – небрежно, чуть застенчиво, но так искренне, что внутри у Джисона что-то дрогнуло? А может, все началось с его голоса, легкого, но уверенного: «Привет всем, я Ли Минхо»? Голос этот зацепился за ребра, застрял под кожей, и остался там — как любимая мелодия, которую слышишь даже в тишине. Или с того самого вечера, когда тот, выйдя на танцпол, заставил замереть весь зал, оставляя после себя лишь ошеломленные взгляды и восхищенные вздохи? Его движения были не просто красивыми — они были живыми. Он не танцевал, а скорее существовал в ритме, становился частью музыки, и в тот миг Джисон мог поклясться: ни один человек в комнате не дышал. Джисон запутался. Ответа у него нет. Есть только ощущение, будто с того самого момента, когда он услышал это «Привет всем, я Ли Минхо» — он утонул. Полностью, бесповоротно. Будто шагнул за край и с тех пор не прекращал падать. Потому что Минхо невозможно не любить. Он словно создан для этого. Красивый настолько, что кажется, будто его улыбка могла бы спасти мир от конца света. Талантливый – его движения в танце завораживают, заставляют смотреть с завистливым восхищением. И несмотря на уже отточенную идеальность он все равно умудряется становиться лучше. Старательный, преданный своему делу, с той самой неугасимой жаждой совершенства, перед которой невозможно устоять. Но больше всего Джисона сводит с ума его доброе, заботливое сердце. Учить Феликса корейскому – конечно. Приносить Чонину любимые вкусняшки – само собой. Позволять Чанбину списывать домашку, даже зная, что тот просто ленится – разумеется. Эта доброта — не показная. Тихая, настоящая, пронизанная вниманием к другим. И от этого хочется оберегать его, даже когда Ли сам думает, что ему это не нужно. Джисон сгорает. Тихо, незаметно. Каждое воспоминание о Минхо — это маленькое сокровище, которое он бережно хранит в сердце. Он никогда не забудет, как на одной из вечеринок он, напившись, прижался к Джисону, обвив крепко руками его талию, и жарко пьяно выдыхал в шею: «Джисони…». Его дыхание обжигало, его ладони казались такими теплыми и уверенными, будто знали — именно здесь им и место. Как однажды он, боясь высоты, вцепился в его руку на канатной дороге и шепотом, дрожащими губами, тихо признался: «Мне страшно». А Джисон тогда чувствовал, как колотится его пульс в собственной ладони. Ну как такого не любить? Год спустя Джисон сдался. Он твердо решил – хватит мучить себя догадками, хватит игнорировать собственные чувства за дружескими шутками и ворохом эмоций, которые он так старательно прятал. Он любит. Сильно. Бесповоротно. И пусть будет что будет. Ли не гомофоб — это очевидно. Так что Джисон уверен: признание пройдет хорошо. Даже если ему откажут, но уж точно не пошлют. По крайней мере Минхо будет знать о его чувствах, а это очень важно. Хан хочет сделать это красиво. Весной, когда воздух наполнен ароматом цветущих деревьев, когда солнце ласково касается кожи, а где-то вдалеке раздаются веселые птичьи трели – словно они персонажи диснеевской сказки. Он подготовил речь, выучил ее наизусть, представил в деталях, как все произойдет, как он, наконец, сможет открыть старшему свое трепещущее сердце. Однако все идет не по плану с самого начала. Когда Джисон ловит Минхо возле университета, вся его тщательно выстроенная подготовка рушится, будто карточный домик под порывом ветра. Все заученные фразы, репетиции перед зеркалом, продуманные сценарии — все испаряется в один миг, оставляя его наедине с единственным, всепоглощающим чувством. Он стоит перед Минхо, как подросток, впервые осознавший, что безнадежно влюблен. Неловко теребит рукава кофты, закусывает губу, не решаясь поднять взгляд. В груди грохочет сердце, в висках шумит кровь. Пять мучительно долгих минут он просто молчит, борясь с собственным страхом, пока взгляд неуверенно скользит вниз — на его кроссовки. Кроссовки? Боже, они даже не его. Ах да, такие же недавно купил себе Чан. Черт. Тот ведь убьет его, когда узнает. Ну что за идиот он, в конце концов? Но сейчас это все не имеет значения. В мире, где напротив стоит Минхо, все остальное меркнет. А Минхо… просто ждет. Без раздражения, без торопливости. Просто стоит, слегка склонив голову набок, изучая младшего спокойным взглядом своих глубоких, теплых глаз. — Хён… Я… Ну… В общем… Ты мне нравишься. Очень-очень сильно. Я никогда такого не чувствовал, но… Мне кажется, я даже влюблен в тебя, — слова срываются с губ тихо, но твердо, пока Джисон продолжает рассматривать свои (нет, не свои) кроссовки. Он боится поднять голову. Боится увидеть выражение лица Минхо. Боится услышать его ответ. Но больше всего он боится тишины. А она — наступает. Напряженная, обволакивающая, давящая. Кажется, что минуют часы, пока, наконец, Ли не хмыкает, треплет его по волосам и усмехается: — Хах, это было забавно, Джисони. И это… Это звучит совсем не так, как должно было быть. Джисон поднимает взгляд, цепляясь за эту улыбку, за знакомую нежность в голосе. На мгновение в его груди вспыхивает облегчение. Но потом… Минхо просто разворачивается и уходит. Просто уходит. Будто ничего не произошло. Что? Все внутри Джисона сжимается, протестует, отказывается принимать это. Он не раздумывает — бросается следом, ловит старшего за запястье, разворачивает к себе. Пальцы дрожат, но он держит его крепко, будто боится, что если отпустит — Минхо исчезнет, как сон, который он так и не успел досмотреть. — Хён! — голос дрожит, но он держится. — Ты не ответил. Ты ведь… нравишься мне. Минхо замирает. Его взгляд, обычно такой уверенный, теперь кажется растерянным. Густые ресницы дрожат, губы чуть приоткрыты. Он тоже ищет подвох. Джисон это видит — напряженную линию плеч, неуверенность в глазах, которую тот так старательно прячет. — Да ладно тебе. Понял я, — говорит он наконец и аккуратно высвобождает свою руку. Делает шаг назад, затем еще один. А потом… снова разворачивается, чтобы уйти. Джисон хочет выть. Потому что он знает. Знает Минхо и его характер. И ничерта тот не понял! Иначе бы не стал реагировать таким образом. — Хён! Ты снова не понял! Я говорю, что влюблен в тебя! — голос срывается на отчаянный выкрик. В горле першит, а Ли замирает, не поворачиваясь. А потом тяжело вздыхает и говорит так, будто этот разговор его в конец утомил. — Я понял. Джисон, серьезно. Прекрати, не смешно. Не удался немного… твой розыгрыш. Розыгрыш? Минхо выглядит… расстроенным. Нет, хуже. Он выглядит обиженным. Будто не просто не поверил — будто ему стало больно. Будто он ожидал другого. И это разбивает Джисона окончательно. — Ты что, не веришь мне?! — возмущается Джисон, его сердце колотится так, что, кажется, грозит выскочить из груди. В висках стучит, под кожей вибрирует отчаяние. Минхо молчит. Смотрит на него пристально, словно пытается найти в его словах несостыковку. Не может — и это злит его еще больше. — Ну, да? — наконец произносит он. Просто. Спокойно. Будто это очевидно. И Джисон теряет дар речи. — Назови мне хоть одну причину, по которой ты решил, что это шутка! Минхо снова медлит. Губы чуть дрожат, словно он не хочет произносить это вслух. Но затем, тихо, почти неуверенно он произносит: — Ну… Сегодня первое апреля…? Мир рушится. Черт. Точно. Первое апреля. Весенний день с птичками, как из «Диснея», чтоб его. Все было так идеально — и Хан сам все испортил. — Упс… — только и выдыхает Джисон. Минхо устало вздыхает, достает телефон и без лишних слов показывает экран. Дата на дисплее пылает огненно-красным предательством: 1 апреля 2018 года. Но Джисон не смотрит на дату. Его взгляд приковывает заставка. На ней... он? Самый обычный снимок, но от осознания, что Ли Минхо носит его фотографию на экране, в груди разливается тепло. Оно медленно разливается по венам, обволакивая все внутри, как мягкий плед. Джисон расплывается в улыбке. Та, от которой щеки теплеют, глаза блестят, а в груди хочется петь. Минхо понимает, что его поймали, и торопливо выключает телефон, заливаясь краской. Ему неловко — и это так мило, что Джисон почти забывает, как неловко ему самому. — В общем, первоапрельская шутка не удалась. Пока, — бросает Минхо и торопливо разворачивается, явно собираясь скрыться. Но Джисон не позволяет ему сбежать. В два шага он оказывается сзади, обхватывает старшего руками со спины, крепко прижимая к себе, и, довольно улыбаясь, кладет подбородок на его плечо. Чувствует, как тот замирает под прикосновением, как напрягаются плечи. — Хён, понимаю, что вышло очень глупо. Это я, дурак, не учел число и пошел признаваться. Знал бы, признался бы вчера. Или завтра. Но это не шутка. Я искренен. Я правда… очень-очень влюблен в тебя, — голос Джисона мягкий, но уверенный. Он звучит тише, чем гул машин за спиной, но достаточно громко, чтобы донести всю искренность. Минхо остается напряженным ещё несколько секунд, а потом… расслабляется. Словно стена, что он так отчаянно возводил между ними, наконец рушится. Джисон чувствует это всем телом — тепло, которое возникает там, где соприкасаются их тела. Он четко ощущает: теперь между ними что-то изменилось. — С числом ты определенно прогадал, мелкий, — шипит Ли, разворачиваясь, и обнимает его в ответ. Его руки такие родные, будто всегда должны были быть именно тут — на спине Джисона. Джисон хотел бы сделать этот момент романтичным. Хотел бы, чтобы все выглядело идеально. Но вместо этого он просто… смеется. Громко, заразительно, пряча лицо в плечо Минхо. И тот смеется тоже. Этот звук — теплый, искренний, немного смущенный — будто возвращает цвет в окружающий мир. Да, может, все прошло не так, как Джисон планировал. Но главное — теперь между ними больше нет недопонимания.

***

Спустя какое-то время Джисон получает от Чана смачный подзатыльник — настолько внезапный, что перед глазами даже вспыхивают звездочки. Лоб будто звенит, и на секунду кажется, что он реально видел комету. Он возмущенно распахивает глаза, глядя на друга с искренним недоумением, вся его поза буквально кричит: «За что?!». Он даже плечи приподнимает, как котенок, на которого брызнули водой. Но Чан стоит перед ним, злой, как маленький чертик, и зло шипит: — Зачем ты надел мою обувь?! Мне пришлось идти в студию в розовых домашних тапочках! Это такая первоапрельская шутка, что ли?! И, честно, Чан в ярко-розовых тапочках — образ, который Джисон не может удержать в голове без внутреннего взрыва смеха. Он с трудом сдерживается, потому что наигранная драматичная обида побеждает в выборе его эмоций. — Да почему у вас все сводится к этому глупому празднику дураков?! Я случайно! Правда! — громко возмущается он, всплеснув руками. Его голос почти обиженный, а эмоции настолько искренние, что кто-то сбоку фыркает от смеха. — Ты просто больше всех остальных на дурачка похож, — небрежно бросает Чанбин, ухмыляясь, прислоняясь к дверному косяку так, будто он тут просто мимо проходил. На секунду воцаряется тишина. И тут… Смех. Звонкий, неостановимый. Хёнджин, согнувшись пополам, буквально падает на Чонина, цепляясь за него, чтобы не рухнуть на пол. Смех быстро подхватывают остальные. И, что самое обидное, Минхо тоже смеется. Минхо. Тот самый Минхо. Теперь его парень Минхо. Джисон хмурится, надувает щеки, скрещивает руки на груди и бурчит с обиженным видом: — Предатель. Минхо смотрит на него с лукавой улыбкой, в которой так много нежности, что у Джисона на мгновение тают колени. Ли лениво пожимает плечами, будто ему даже объясняться лень. Будто он знает: Джисон все равно его простит. И это раздражает — и одновременно разоружает. Но ничего. Тем же вечером Хан им всем очень по-первоапрельски мстит. Каждому. Джисон не знает, как он это провернул, но мстит со вкусом: у кого-то исчезают наушники и внезапно оказываются замотанными скотчем к потолку, кто-то обнаруживает в своей бутылке воды… водоросли. Другому он даже ставит будильник на 3:47 утра. Десять будильников, если быть точнее, с самым ужасным рингтоном из всех возможных. Месть доходит до каждого. Кроме Минхо, пожалуй. Потому что тот ловко откупился долгим, медленным, нежным поцелуем, от которого у Джисона тут же подкосились ноги и запутались все мысли в голове. Ах, ну и Чонина он тоже пощадил. Потому что тот — милашка. Но эта великая вендетта — уже совсем другая история.