испуская сияние

— Эразм, у тебя нимб. Зурову глаза слепит: Эраст в белом летнем костюме, белой сорочке, белый солнечный свет от Эраста отражается, белое сияние от него исходит. — Это невыносимо, Эразм, — шепчет на ухо. — Больно, глаза режет. Эраст смеется. — Т-твои комплименты лучше с годами не становятся. Ох, Эразм, думает Ипполит пьяно, отчаянно и весело. Сыскарь, умник, а когда тебе простые вещи прямым текстом говорят — совсем не слушаешь. Руки Ипполит тянет, словно одежды белые расстегнуть хочет, да только там кожа — тоже белая, еще хуже сделается. Нет, так не пойдет. Сгребает в охапку — в тень, срочно. — Куда т-тащишь, медведь? — В берлогу, конечно. Шутит. Шутит, войну проходил — шутил, и тут сможет. В тени не слепит сияние белой кожи, зато свечение золотое — под веки закрытые пробирается, алыми всполохами тревожит, как солнце в пустыне, когда не скрыться от него никакой шляпой, когда даже слезы не текут, настолько пересохла роговица. — Ипполит, — Эраст хмурит брови обеспокоенно. — П-плохо себя чувствуешь, перегрелся? Руку тонкую на лоб кладет. В ладони свечения золотого особенно много, Ипполит запястье тонкое сжимает, ладонь к губам подносит — вдруг сможет выпить? — Я мотылёк, Эразм, — вздыхает. — А ты моя лампа, свеча, солнце, жар карающий. Перегрелся ли я, как ты думаешь? Эраст ресницы опускает, улыбается тонко: — Хорошо, я недооценил т-твои комплименты. — Ай, а ты и рад, засранец, — Зуров ухмыляется восхищенно. — Вот за это я тебя и люблю, безжалостный ты мой. Глаза вот только зажмуривает болезненно, проморгаться не может никак. — Идем вглубь парка, Эразм, там тенек гуще, не мучай перегревшегося. — Т-твои уловки тоже не становятся тоньше, Ипполит, — Эраст головой качает, но увлечь себя позволяет — дальше, под сплетенные ветви деревьев, в зеленоватый полумрак. Ипполит идет медленно, почти на ощупь — все еще скачет перед глазами сияющая белизна и золотые искры. Тяжело Зурову летом рядом с Эрастом находиться, вот и пропадает где-то, во всякие безумные кампании вляпывается, лишь бы не было соблазна сорваться. Сорваться, а потом даже смотреть с трудом, ждать сумерек, как лучшего в жизни. Зима тоже нехороша — московская, снежная, белизна сугробов многократно отражает эрастово сияние, искрами в воздухе оно вспыхивает, в каждой снежинке преломленное. Осенью хорошо, сумрачно, серо. Эрастов свет тогда ласковый совсем, золотистый, как листья опавшие, Ипполит к нему жмется, Эраст спрашивает — ну что ты? — Ипполит отвечает со всей серьезностью: греюсь. Ах, зачем сейчас к нему сорвался, как не дотерпел до дождей и слякоти? Мотылек ты безмозглый, Ипполит... В тени Эраст целует — сам, первый. Слишком глухой уголок парка, чтобы их тут увидели, слишком густая поросль деревьев. — Д-доволен? — спрашивает, щеками пунцовея. Зуров думал, что хуже алого испепеляющего, как с Бежецкой, быть не может, ан нет. Всегда найдется что-то. Кто-то. — Доволен, — говорит, улыбкой сияя. Еще бы ему не быть.