Заноза

— Ну-ка, давай за стол, обед стынет! — крикнула бабушка, выглядывая в распахнутое окно. Миша взбежал по скрипучим ступенькам крыльца и ввалился на веранду как раз в тот момент, когда бабушка разливала по тарелкам щи, зачерпывая половником из огромной фарфоровой супницы. — Руки-то мыл? — бабушка строго глянула сквозь сползшие очки. — Мыл, мыл, — Миша незаметно обтер ладонь о штаны, пробираясь к своему месту. И вдруг замер — только теперь он заметил в дальнем углу стола, возле дяди Сени (который, как водится, уткнулся в газету), комиссара Полевого. Тот перехватил испуганный Мишин взгляд и с ухмылкой подмигнул. Щеки тут же вспыхнули. Миша поспешно уткнулся в тарелку и весь обед не поднимал глаз, изображая, что очень увлечен едой, хотя на самом деле кусок в горло не лез, и надеясь, что этот после обеда сразу пойдет к себе. Но нет, ничего подобного. К Мишиному несчастью, Полевой, закончив с едой, уходить не спешил. Вытер жирные пальцы о скатерть, закурил папиросу и затеял с дедушкой какой-то вымученный разговор о рыбной ловле, а когда Миша наконец-то доел злополучную котлету, со скрежетом отодвинул стул. — Пойдем-ка, Мишаня, потолкуем, — и он с усмешкой кивнул в сторону двора. На ватных ногах, даже не пытаясь возразить или, тем более, убежать, Миша, словно кукла-марионетка, послушно поплелся вслед за Полевым. Начало трясти. Ледяным комком ворочался, растекаясь по телу, страх, и словно бы замирало все внутри, поджималось в неясном предчувствии. Зашли в дровяник, сухо щелкнула дверь, а Полевой, не забыв накинуть крючок, уселся на чурбак и поманил Мишу. — Чего стоишь, как засватанный? Иди сюда. — Сергей Иванович... — Миша запнулся, сглотнул. — Сергей Иванович, отпустите... Пожалуйста. — Куда тебя отпустить? — усмехнулся Полевой. Его рука облапила Мишу сзади, принялась торопливо мять мальчишеские ягодицы сквозь штаны. — Не надо, не трогайте меня... Я не хочу... — Миша лихорадочно рванулся, но без толку — хватка у комиссара была железная. — А ну не рыпайся, сучий ты выблядок, а то по морде приласкаю, — он тряхнул Мишу за плечи с такой силой, что тот еле удержался на ногах. — Я вот проверю, как ты не хочешь. По-прежнему удерживая Мишу одной рукой, Полевой вторую запустил ему в подштанники и принялся грубо теребить привставший член. — Не хочешь, да? Это так ты не хочешь? — возбужденно хохотнул Полевой и хлебнул первача из предусмотрительно захваченной с собой бутылки. Он кинул на соседний чурбак комиссарскую фуражку, рванул ворот гимнастерки, стянул ее и бросил туда же, потом снял с ремня и положил сверху самодельные ножны с приснопамятным кортиком и, наконец, расстегнул и приспустил форменные галифе с красным кантом. — Давай-ка, на колени становись, за работу принимайся, Мишаня... — его глаза масляно поблескивали в полумраке. — Не буду! — яростно вырвалось у Миши. Он отшатнулся, но Полевой снова притянул его ближе и надавил на плечи: — Давай соси, блядь, кому сказано?! Вякнешь еще — для твоей бабки с дедкой скоренько лишняя пуля найдется. Как для злостных, еб их мать, контрреволюционных элементов. От невыносимой вони Мишу едва не вырвало — комиссар Полевой не утруждал себя частым мытьем и сменой исподнего. Пришлось изо всех сил сдерживать тошноту и стараться не вдыхать глубоко. Вялый мягкий член во рту у Миши быстро затвердел, набух. — Давай-давай, по самые яйца заглатывай, — хрипло выдохнул Полевой и надавил Мише на затылок. — Во, блядь, давай еще глубже бери. Он больно вцепился в отросшие за лето Мишины волосы и задвигал бедрами, загоняя толстый напрягшийся член так далеко в горло, что у Миши аж слезы выступили. Задыхаясь и давясь, пылая от стыда и унижения, он ненавидел себя за слабость и беспомощность. Который ведь раз уже повторялось все это... И тут Мишин взгляд упал на ножны с кортиком. Повинуясь шальной спасительной мысли, он осторожно переместил свободную руку (вторую Полевой продолжал цепко удерживать), вскинулся, молниеносным движением выхватил кортик из ножен и замахнулся, метя в живот комиссару. Ударить не получилось — тот, еще мгновение назад хрипло постанывавший от удовольствия, успел перехватить занесенную руку, сжав, словно в стальных тисках, так что кость затрещала. Миша вскрикнул, и кортик, выскользнув из пальцев, глухо стукнул о земляной пол дровяника. Теперь защищаться стало нечем. Каким-то чудом, рванувшись и изо всех сил лягнув Полевого коленом в пах, Миша сумел освободить руку и, пока комиссар сдавленно шипел и матерился сквозь зубы, бросился к двери. Но откинуть крючок он не успел — разъяренный Полевой налетел на него и сшиб с ног. Падая, Миша больно ударился затылком, так что аж круги поплыли перед глазами. Сил отбиваться у него больше не было. И вдруг в дверь сарая громко заколотили. Полевой, впотьмах пытавшийся содрать с Миши штаны, замер и чертыхнулся. Удар, другой — старые доски проломились, в проем сунулась чья-то рука, нащупала и наконец-то сняла крючок и распахнула раскуроченную дверь настежь. В залитом ярким солнечным светом проеме стоял высокий осанистый человек в бурке. Черный чуб спадал на лоб из-под заломленной папахи с красным верхом, внимательно, цепко смотрели серые глаза, алел на щеке шрам, подрагивала в руке нагайка. За его спиной толпились несколько казаков, а совсем сзади Миша углядел испуганных деда с бабушкой. — Никитский... — хрипло выдохнул Полевой, и в его голосе Мише почудился испуг. — А, старый знакомец! — обронил поименованный Никитским. — Опять за свое принялся. Отпусти мальчика, мерзавец! Поняв, что его больше никто не держит, Миша попытался подняться, но голова кружилась так сильно, что он упал бы, не поддержи его Никитский. — Давно по нему веревка плачет, — Никитский говорил вполголоса, словно бы сам с собой. — На «Императрице Марии» он воровал у своих же младших сотоварищей и принуждал их к мужеложству угрозами и побоями. — Брешешь, сучара! — затравленно выкрикнул Полевой. — А перед самым взрывом убил ради этого вот кортика, — спокойно продолжал Никитский, поднимая клинок с пола, — моего друга, мичмана Владимира Терентьева. — Брешешь! — А теперь он, изволите видеть, ко-мис-сар, — с расстановкой протянул, усмехнувшись, Никитский. — Подлинный борец за дело правое и счастье народное, защитник угнетенных! Да что уж, прямо-таки герой нашего времени! Полюбуйтесь-ка, Михаил, на этого... Никитский не успел договорить — во двор влетел казак на взмыленном коне и крикнул: — Красные! Красные окружают! — Твоя удача, — с сожалением бросил Полевому Никитский. — Нет у меня времени с тобой возиться да руки пачкать. Он потянулся к нагану, но в этот момент Полевой с яростным рыком бросился вперед, пытаясь прорваться во двор. Мгновение — и один за другим грохнули три выстрела, Полевой упал, со страшным шумом посыпались поленья. Тут же едко запахло порохом, защипало глаза. — Рука у меня, слава богу, еще верная, — пробормотал Никитский. — Осипенко, Кондратов, уберите его отсюда, негоже грязь хозяйке оставлять! Два казака за руки и за ноги выволокли из дровяника окровавленное тело Полевого и потащили к воротам. Страшно хотелось отвернуться, не смотреть, но словно не отпускало что-то. Полевого бросили в дорожную колею, а спустя несколько мгновений отряд Никитского, оседлав коней, во весь опор понесся к станции. Уже слышно было, как где-то невдалеке торопливо бьют взахлеб два пулемета. Наконец-то спало непонятное оцепенение, Миша побрел к дому и уже на ступеньках, обнимая деда и бабушку, неожиданно для самого себя улыбнулся — он чувствовал такое облегчение, словно наконец-то выпала причинявшая боль заноза, а страх, не отпускавший с самого приезда в Ревск и появления комиссара Полевого, истаял, как грязный весенний снег.