Не дай мне умереть

***

Свинцовая пуля простреливает плечо, и Дадзая с грохотом отбрасывает. Когда удар о твердый асфальт приходится по голове, в глазах темнеет, и парень кривится от боли. Мысли перемешиваются, сливаются в непонятный, несвязный поток. Но одна фраза врезается в память и навязчиво крутится в голове. Дадзай, не дай мне умереть. Он должен помочь Чуе. Он обязан его спасти, даже если изнывающее тело потихоньку умирает. Очередное задание вынудило прибегнуть к опасной способности и использовать порчу. И Накахара опять доверил свою жизнь Дадзаю, который беспомощно истекает кровью, хватаясь за предательски ускользающую реальность. Крики и стоны эхом проносятся мимо ушей, отголоски кипящего боя заставляют съежиться. Мир вдруг стал слишком громким. Осаму не может сосредоточиться на напарнике, взмывающем ввысь и парящем в пекле сражения. Гравитационные шары сносят противникам головы. Чуя бесконтрольно метает их во все стороны, уже не различая, кто враг, а кто друг. Порча поглощает его, медленно убивает личность и расщепляет сознание, отчего у Осаму беспокойно сжимается сердце. Он не может допустить, чтобы Чуе стало больно, потому что единственный в силах уберечь от убийственной способности и привести в чувства. Но сейчас Дадзай почти что нейтрализован и может лишь безучастно наблюдать за тем, как в глазах Чуи нарастает пугающее безумие. Нельзя. Еще рано умирать. Собрав волю в кулак, Осаму делает попытку подняться и тут же падает на колени. Кровопотеря дает о себе знать. А Чуя страшно смеется, захлебывается в собственной крови и где-то внутри, на периферии сознания ждет, чтобы его спасли. Он устал чувствовать нескончаемую боль и зависеть от одного заветного прикосновения. Удушливая порча преграждает дыхание, уничтожает в нем человека, безжалостно обрубает связь с реальностью. Помогите. Еще один вдох и вторая попытка. Осаму зажимает кровоточащую рану рукой и стискивает зубы, чтобы сдержать крик. Лишь шипит от боли и тихо постанывает, поднимая свое истерзанное тело. Земля словно проваливается под ногами, когда Дадзай шагает вперед. Рыжеволосый парень, которого скоро разорвет, слишком дорог для него. Слишком значим и близок. Осаму скорее умрет сам, чем позволит Чуе страдать. При этих мыслях он закусывает губу, переступает дикую боль и идет дальше. Только бы дотянуться, только бы остановить, нежно прижать к груди и больше никогда не отпускать. А ведь Чуе страшно, когда тело больше не подчиняется воле. Ему больно загибаться одному. Он думает, что его бросили, оставили гнить и биться в одиночку. Может быть, скоро решит прекратить сопротивление. Животные звуки, неестественно выгнутая спина, полностью белые глаза и отчаянный смех не оставляют ни кусочка от прежнего Чуи. Накахара, его Накахара, хрупкий, но сильный, сейчас необратимо разрушается. — Хватит, хватит… — хрипло умоляет Дадзай, не в силах подойти ближе. Ноги подкашиваются, за что он проклинает свою слабость. Осаму не должен умирать — не здесь, не сейчас, когда Чуя изможден и обессилен. Так нелепо хочется защитить его, накрыв своим телом, крепко обнять и прошептать: «Я с тобой, ты не один, мы справимся». Дадзаю нельзя сейчас сдаваться смерти, он просто не имеет права. Ослепительный рубиновый свет режет глаза, и он невольно морщится, прикрывая лицо рукой. Накахара страдает, мучается, когда власть над телом полностью переходит к порче, и не может сорвать с себя железные оковы. Это выше его сил, которые уже на исходе. Чуя рыдает, кричит, бьется в отчаянии, но все бесполезно, если ты заперт в собственном теле. Еще немного, и его настигнет смерть, которая положит конец всему. Дадзай вспоминает красивую улыбку, что некогда расцветала на бледном лице, и презирает голодный оскал, застывший на нем сейчас. И он вернет эту улыбку любой ценой, надо только коснуться дрожащей руки и успокоить. — Чуя, очнись, — выкрикивает он, припадая коленями к земле. Воля больше не держит в нем жизнь. Теперь силы придает что-то другое: большое, трепетное, полыхающее в груди. Боль не дает сдвинуться с места, но это чувство, невзирая ни на что, несет его к Чуе. Накахара поворачивает искаженное ненавистью лицо и свирепо рычит, подобно дикому зверю. Слюна неконтролируемо течет с уголка обескровленных губ, тонкие руки, которые Осаму всегда мечтал поцеловать, запачканы кровью, а в когда-то прекрасных голубых глазах стремительно угасает огонь. Чуя задыхается глубоко внутри, сражается со своими демонами изо всех сил и ждет помощи от человека, которому доверил самое дорогое, что у него есть. Потому что любит эту чертову жизнь и не хочет подыхать так жалко, столько всего не испробовав. Когда Осаму с ужасом понимает, что теряет ощущение реальности и растворяется в неистовой боли, он вспоминает последнюю просьбу Чуи. Не дай мне умереть. Дадзай одергивает себя и, борясь со свинцовой тяжестью в голове, рвется к Накахаре. Еще не пришло время сдаваться. Единственный важный для него человек погибает, бесчеловечно лишается возможности дышать. Осаму мечтает забрать его боль и принять весь удар на себя. Так будет справедливо. Ведь он, всем своим существом желающий умереть, перерождается тысячи раз, а Накахара отчаянно держится за волосок единственной хрупкой жизни. Осаму подбирается ближе, с трудом волоча заплетающиеся ноги, и хочет накинуться на Чую, но тот по-прежнему слишком далеко. Нужно ухватиться, притянуть к себе, заслонить от ударов. Он готов умолять, стоя на коленях, лишь бы только правильно все рассчитать. Мир перед глазами расплывается. Дадзай видит его будто через грязное стекло, но все равно находит Чую взглядом. Его маленький силуэт ярко выделяется в густом мраке. — Подойди ко мне, — из последних сил выдавливает Осаму и хрипит от нарастающей боли, — прошу. Его рука выжидающе протягивается к Накахаре, но не достигает даже ободранной одежды. Глупо надеяться, что человек, мысли которого остервенело кричат и раздирают разум, услышит его. Глупо думать, что Чуя вспомнит его и внемлет словам. Одичалый, он смеряет Дадзая гневным взглядом и вряд ли осознает, кто перед ним стоит. Осаму скручивается от боли, но не останавливается. Это ведь Чуя, с которым они так часто выпивали вино и ругались по мелочам. Его Чуя, которому он так много не успел сказать. Кровавыми цветами метки заполняют кожу и не оставляют прежней чистоты. Тело судорожно содрогается, истекая кровью. Чуя хищно ухмыляется, по-животному скалится и нацеливает в сторону напарника пылающий шар. Если он сейчас запустит им в Осаму, то не встретит сопротивления. — Чуя, не надо, — выставив перед собой руки, Дадзай старается оборониться. Он не боится смерти, но, пока Накахара не отрезвлен, кидаться ей в объятия не собирается. Мафиози накапливает энергию в своих израненных ладонях, считая его врагом, которого необходимо ликвидировать. Так жестоко запрограммирована его разрушительная способность — убивать все, что движется. Потому что сейчас в его затуманенном понимании нет своих. Осаму остается сделать последний рывок или слечь в бою поверженным тем, кого любит считает другом. Глаза против воли слипаются, но он все равно переставляет ноги, даже когда на него летит раскаленный шар, сметая все на своем пути. Последний раз увернуться, последний раз спастись, чтобы спасти Чую. Он не простит себе, если умрет, так и не сняв с него проклятую порчу. Дадзай не может отпрыгнуть в сторону, поэтому просто беспомощно валится вправо, и шар, не задевая его, пролетает мимо. Веки заливаются свинцом и смыкаются. Он ослабляет хватку, окончательно рухнув на землю. Остается лишь размытое пространство перед глазами и что-то черное, знакомое, неясное. Он делает глубокий вздох, с усилием протягивает трясущуюся руку и хватает смутно видимую вещь. Перчатка. Лайковая перчатка Чуи, которую тот снял, чтобы активировать порчу. Лучше бы она по-прежнему стягивала красивые руки и не обнажала безобразную сущность Накахары. Рано. Осаму яростно сжимает кулаки и широко раскрывает глаза, вцепившись ногтями в холодный асфальт. Он прошел большую часть пути и собрался сдаться, когда до цели осталось несколько шагов? Нельзя. Нельзя. Нельзя. А Накахара все испепеляет уже добитую, бьющуюся в агонии армию врагов. Выдохшийся, измученный, но продолжающий сражаться, потому что верит в свое спасение. Он доверяет Дадзаю. Он любит его. Осаму обнимает ствол ближайшего дерева, чтобы подняться с земли и удержаться на ногах. Не чувствуя тела, он отгоняет с глаз мутную пелену и решительно ступает вперед. Наконец-то Чуя оказывается на расстоянии вытянутой руки. На лице кареглазого расплывается счастливая улыбка. Скоро все закончится. Скоро Накахара вернется к нему. Дадзай подается вперед, чтобы коснуться хотя бы испятнанной рубашки, но замирает. Острие ножа резко вонзается в ногу, забирая оставшиеся силы. У Осаму рябит в глазах. Он прикрывает рот, вцепляется зубами в ткань своего рукава, чтобы справиться с невыносимой болью и не забыться. А затем сокрушенно смотрит в холодные глаза мафиози. Когда это в них поселилась абсолютная пустота? А ведь Накахара даже не понял, кого только что убил. Пальцы смыкаются на тонком запястье Чуи, и яркий свет обволакивает его своим нежным сиянием. Способность нейтрализатора аннулирует порчу, освобождает мафиози от тяжелого бремени и вдыхает в него жизнь. Жизнь, которую он заслуживает. — Отдохни, Чуя, — ласково шепчет Дадзай, удерживая обессиленного напарника от падения. Он выполнил свой долг и теперь может крепко обнять тело, которое, вопреки тяжелым ранениям, удалось сохранить. Накахара неслышно скулит, беспомощно виснет в его руках и хмурится, стараясь прийти в себя. Приподняв веки, он не понимает, откуда исходит тепло и почему под пальцами хлюпает что-то липкое. Думая хоть как-то облегчить его боль, Дадзай нежно обхватывает тонкую кисть и целует обожженную кожу. — Отпусти, отпусти, отпусти… — захлебываясь слезами, одержимо повторяет Чуя, но Дадзай прижимает его еще сильнее. Он больше его не отпустит. Ни сейчас, ни потом. — Чш-ш-ш, все хорошо, — успокаивает Осаму, уткнувшись носом в рыжую макушку, — я с тобой. Накахара всхлипывает, хнычет и трется щекой о чужую ладонь, безмерно соскучившись по приятному теплу Дадзая. Энергия иссякает, но он остается в сознании, поддерживаемый надежными руками. Так страстно желавший услышать эти слова, Чуя облегченно приникает к груди. — Ты… ранен? — спрашивает рыжий, заметив бордовое пятно на плече напарника. Осаму не отвечает и лишь нелепо улыбается, как последний придурок, обнимая самое лучшее, что есть в его жизни, — Дадзай, скотина, ты же меня удушишь! — Накахара, — на последнем дыхании обращается Осаму, — я тебя люблю. Чуя вздрагивает в сердечных объятиях и непроизвольно сминает плащ на его спине. — Ты… чего это? — Да так, чтобы ты знал, — слабо выдыхает он, обмякая в руках Чуи, — вряд ли я еще когда-нибудь это скажу. Довольная улыбка не спадает с лица, потому что Дадзай по-мазохистски счастлив умереть от рук Накахары. Уже можно снять этот дурацкий запрет и спокойно, без всяких незаконченных дел закрыть глаза навсегда. Он спас человека, которого любит, а теперь безвольно повисает на нем, опускает руки и погружается в сон, ожидая своего конца. — Дадзай! — Чуе тяжело совладать с эмоциями. Он аккуратно укладывает Осаму на землю, нервно закусывает губу и, черт побери, не знает, что делать. Изнуренный, дрожащий от холода, почувствовать который удалось только сейчас, Накахара пытается не упасть рядом. Бегло изучив раны Осаму, он решает, что еще есть шанс. И хоть слабость в ногах настойчиво тянет вниз, а голова трещит по швам, он подбирает Дадзая и закидывает себе на спину. Пошатнувшись, Чуя сжимает зубы и вспоминает, что жив благодаря этому самоотверженному идиоту. Он, наверное, точно такой же, раз не собирается бросать Дадзая и, пусть даже полуживым, но донесет его до больницы. Потому что Осаму не отпускал до последнего и боролся за его жизнь, не щадя своей. — Только попробуй умереть, — угрожает Чуя скорее себе, чем парню, бессознательно болтающемуся на спине, — мы дойдем вместе, слышишь? Ты и я. Рваная одежда покрывается чужой кровью, глаза застилает смутный туман, но Накахара через силу передвигает ногами, зная, что от его действий зависит чья-то жизнь. Руки Осаму мерзнут из-за порывистого ветра, и мафиози старается обогреть их даже сейчас. Он сбережет исчезающее тепло, заставит злато-карие глаза снова зажечься. Хотя бы потому, что любит Дадзая Дадзай пожертвовал своей жизнью ради него. А воздавать долги — одно из правил «Двойного черного». Ну конечно, и ничего больше.

***

Очнувшись, Дадзай не сразу понимает, где находится. Трудно пошевелиться и перевести взгляд с абсолютно белого потолка на что-нибудь другое. Он прикладывает усилия и все же пытается встать, но не очень длинные провода быстро одергивают его, возвращая в обратное положение. Зато теперь у Осаму нет сомнений: он в больнице. А значит, каким-то непостижимым образом его жизнь снова удалось спасти. Продырявленное плечо забинтовано, раненая нога так же стянута белоснежными повязками, к которым Осаму уже привык. В палате стоит горьковатый запах препаратов, и Дадзай упоенно его втягивает. От распахнутой форточки веет прохладой. Короткие, обрывочные фрагменты боя беспорядочно мелькают в голове, создавая ощущение хаоса. Осаму делает вторую попытку и наконец-то усаживается, откинувшись на спинку койки. Такое несложное движение, а тело пронизывает адская боль. Он осматривается, непонимающе хлопает глазами, путаясь в пространстве и времени, и неожиданно ощущает что-то мягкое на своей руке. Насторожившись, Осаму опускает взгляд и не может сдержать облегченной улыбки. Накахара заснул, уткнувшись носом в его ладонь, и так и сопит, вымотанный, сам забинтованный в районе предплечий. Его шелковистые рыжие пряди волнами разметались по белой простыне, поэтому приятно щекочут пальцы. Все так же умиленно улыбаясь, Осаму жалеет, что провода не позволяют дотронуться до спокойного, мирно храпящего Чуи. Он может только любоваться рыжей осенью волос, изящными руками, теперь так нещадно искалеченными, тонкими длинными пальцами, вцепившимися в чистое постельное белье. Редко можно увидеть такого по-домашнему милого Чую. Он ворочается, приподнимает веки и устало морщится, словно не понимая, где находится. Рыжий сладко потягивается, устремляет заспанный взгляд на Дадзая и быстро краснеет, вспомнив, что нечаянно заснул, сжимая его руку. — Привет, — здоровается Осаму и растягивает губы в дружелюбной улыбке. Чуя смущенно отводит взгляд и кивает. В такие неловкие ситуации он давно не попадал. Вчера он чересчур разволновался за раненого напарника и просидел с ним весь день, пока тот приходил в сознание. Неудивительно, что организму потребовался передых, к тому же после того, как он растратил всю энергию на злосчастную порчу. Когда Чуя снова вспоминает о последнем задании, его пронзает панический страх. — Прости, — тихо произносит он. Дадзай в удивлении хмурит брови, но так и не понимает, за что у него просят прощения. — Чего? — Из-за меня ты здесь, — виновато закусывает губу Накахара, — я тебя чуть не убил. Чую передергивает каждый раз, когда в голове проскальзывает образ окровавленного, почти убитого Осаму. Он жмурит глаза, отгоняя мрачные воспоминания. Новые бинты на теле суицидника — его вина, и осознание этого доставляет боль. Мафиози так надолго погряз в своих мыслях, что забыл, зачем здесь. И вздрогнул, когда Дадзай неожиданно накрыл его губы нежным, искренним поцелуем. Провода растянулись до предела, но кареглазому парню, видимо, глубоко плевать. Поддавшись вожделению, он старается продержать момент как можно дольше и насладиться близостью Чуи, потому что успел прочувствовать горечь его утраты. Он нетерпеливо зарывается в волосах, пахнущих дождем, и переплетает свои пальцы с чужими, плотнее прижимаясь к миниатюрному телу. Сердце сладостно трепещет в груди. Неправильно долго Дадзай ждал этого момента, в то время как мог целовать Накахару каждый день и просыпаться с ним под одним потолком, но уже не в больнице. Напрасно он признался, что любит, только когда чуть не потерял его. А Чуя еще больше заливается краской, ненавидя себя за предательски расцветающий румянец на щеках. Он неосознанно упирает колено о жесткий больничный матрас и уже нависает над Осаму, не давая ему свободно вдохнуть. Их губы сливаются в долгожданный, напористый поцелуй, и они безропотно тонут в страстной любви. Накахара забыл, что должен ненавидеть, и не отталкивает Осаму, даже когда тот бесцеремонно лезет под рубашку, проводит холодными пальцами по выпирающим ребрам и скрепляет руки на спине, заставляя рыжего упасть на него всем телом. — Дадзай, блять, — смеется он, позволяя осыпать свою шею трепетными поцелуями, — а если кто-то увидит? — Скажу, что стало холодно, — безмятежно отвечает Осаму, улыбаясь своей находчивости. Даже сейчас он ведет себя, как безответственный, инфантильный подросток. Чуе жалко отдавливать почти калеку своим весом, хоть и таким маленьким, поэтому он слезает с него и укладывается рядом. Он над чем-то думает и по привычке нервно закусывает губу. — Дадзай, — скованно произносит Накахара и съеживается, — ну… я не романтик, но я это… типа тоже тебя люблю. Осаму прямо-таки воспылал от счастья и сразу словил смачный удар по излишне самодовольной морде. Чуя слишком горд, чтобы признаться без заикания. И это забавляет перебинтованного парня, который вот уже минуту очарованно улыбается и нарочито тронуто всматривается в его профиль. — Ох, Чу-у-уя, — театрально протягивает Дадзай, ехидно усмехаясь, — ты такой милый, когда смущаешься. Щеки Накахары стремительно багровеют, и он раздраженно выхватывает подушку из-под головы Осаму, чтобы уткнуть в нее горящее лицо. — Уймись, — сдавленно рыкает он, на что Дадзай тихо ухмыляется. Он бы продолжил дразнить напарника, если бы травма не напомнила о себе. Грудь резко сдавило, Осаму сжался от тупой боли в висках и ослабленно уронил голову на кушетку. Пока лучше избегать резких движений и воздержаться от бурных эмоций, потому что любое порывистое движение отдается давящей болью в голове. — Хэй, Чуя, — немного осипший голос становится серьезным, и Накахара отнимает лицо от подушки, — что ты чувствуешь, когда используешь порчу? — А? — он не ожидал такого вопроса. Мало кто интересуется подобным, считая эту тему чем-то интимным, — ну, сначала импульсы на кончиках пальцев, потом разряд по телу… — Нет, — прерывает Осаму все так же безжизненно, — не в физическом плане. Что чувствуешь ты? Чуя замялся, размышляя над тем, как лучше выразиться. То абстрактное состояние трудно передать словами. В этот момент он ощущает себя скорее за пределами вселенной, нежели в центре ожесточенного боя. Накахара задается вопросом, стоит ли говорить честно. Изливать душу Дадзаю как-то непривычно, но и врать он тоже не собирается. Сокрытие собственных чувств в данной ситуации кажется преступлением против себя самого же. — Я чувствую себя загнанным в клетку, — вдумчиво произносит он, — беспомощным, жалким, слабым. Знаешь, как если бы тебя изрезали и оставили помирать на холодной земле с минимальными шансами на выживание. Я ведь могу остаться в этом кошмарном сне навсегда, понимаешь? Или вовсе не проснуться. Тогда мне кажется, что меня бросили и я никому не нужен. А потом происходит эмоциональный взрыв. Обычно под конец грядет чувство безысходности, отчаяние, пустота и желание поскорее сдохнуть, но в то же время вырваться из жалящих объятий порчи и выжить. Хочется избавиться от удушливой боли и вдохнуть чистый воздух, но проклятый сон не отпускает. А еще захлестывает обида. Потому что… это нечестно. Я хочу жить. Почему какая-то способность должна отбивать у меня это желание? Чуя больше ничего не может сказать. Слова застревают в горле, не давая изречь ни звука. Он с трудом подавляет подступающие рыдания и, отворачиваясь, прячет мокрые глаза за рыжими прядями. Дадзай робко прижимается к спине Накахары, обхватывает его грудь руками, заботливо поцеловав в изгиб между шеей и плечом. У него часто не получается оказывать поддержку, но Чуя — другой. С Чуей проще, потому что ему ничего говорить не нужно. Он понимает без всяких слов. Объятия и легкие поцелуи, бессмысленные и непонятные для посторонних глаз, — тоже своеобразная поддержка. — Я не дам тебе умереть, — обещает Осаму. И Чуя верит. Теперь он знает, что один человек его все же не оставит и защитит. Накахара благодарно целует его в запястье, обещая не оставлять в ответ.