Совсем размякла

      Андайн сидела в офисе полиции, куда нанялась по многочисленным рекомендациям знакомых-гвардейцев, и помирала от скуки и духоты. Да, это совершенно не то, чего она ожидала от работы, самой, по их утверждениям, приближённой к её прежнему делу. Нужно скорее уходить из этого царства уныния и ненужных бумаг, к заполнению коих она питала особое презрение. Но сначала нужно подумать об иной вакансии, ибо сидеть без дела ещё страшнее, чем сидеть за документами.       В голову лезли сопливые размышления о личной жизни. Обычно она отгоняла от себя бесполезные мыслишки вроде этой, но в данный момент мозг нужно было заполнить хоть чем-нибудь кроме монотонного гудения вентилятора. Итак, она позволила своему внутреннему нытику проворно выскочить из тёмных заколоченных подвалов подсознания и огласить разум долгожданными жалобами.       Отношения, значит. Пускай провалится тот, кто придумал ту дичь, которая, примешиваясь к прозрачной легкомысленной эссенции влюблённости, заставляет напрягать мозги вопросом «Ну, а вот действительно ли это любовь? Стоит нам идти дальше? А если нет, то что?»       Альфис, милая, ни в чём не виноватая Альфис, на кой чёрт тебе сдалась такая ноша? Помочь раз, поговорить два — и запутаться, попав на крючок собственной жалости и сострадания, разве этого ты заслуживаешь, разве этого ты хочешь от жизни? Простишь ли свою неверную, когда узнаешь, что из всех чувств к тебе осталась лишь тёплая благодарность, в то время как страсть непроизвольно перешла к другому, а честность так и вовсе испарилась куда-то? Сможешь ты перенести это, или же упадёшь в бездну одиночества, а поднять тебя будет уже некому?       Это он во всём виноват! А ещё друг, называется… ну как друг…       Официально, да, они считались близкими друзьями, однако в реальности это было чем угодно, но не дружбой.       Во-первых, она его ненавидела. Эта ненависть не имела причин — яркая, неистовая, но не отталкивающая, ни в коем случае. Наоборот, с нею привязанность только усиливалась, и это приносило раздражение вперемешку с желанием взять его за ворот рубашки и зацеловать до смерти.       Во-вторых, она чувствовала себя перед ним виноватой. Парень был юн, высок и статен, к тому же вежлив и не так уж глуп, но всю свою юность тратил на неё, лесбиянку «в отношениях», так до сих пор и не разобравшуюся в себе. Его проблемы, конечно, влюбляться никто не заставлял, но именно у Андайн не хватило решительности вовремя послать его куда подальше. Нет, что вы, надо было делать ему двусмысленные знаки внимания, водить несчастного за нос даже при отсутствии такового. Идиотка.       В-третьих, она в нём всё-таки нуждалась, и нуждалась, по всей видимости, так же отчаянно, как и он в ней. Не то чтобы она ночами не спала и думала о нём (ну разве что иногда), однако тень от его прикосновений и эхо от его голоса не исчезали из её сознания даже за несколько месяцев разлуки. Это зачастую злило Андайн, возвращаясь к первому пункту и завершая дьявольский заколдованный круг, в котором она металась изо дня в день, как прокажённая.       До конца рабочего дня всего полчаса.       Андайн агрессивно хлебнула чаю. Ох уж этот чай, никогда решению проблемы не помогает, только хуже становится! Вот приходишь, как говорится, на чай к нему, поболтать за столом, дела какие-нибудь жизненные обсудить. Слово за слово, и вот уже мысль о том чтобы потрахаться прямо на этом самом столе не мысль никакая, а блаженное воспоминание. Придурок обольстительный… Нет, чай, не ты. Ты всё ещё виновен. — Теперь я разговариваю с чаем. Что дальше? Бар? Психушка? Хотя зачем психушка — нынче весь мир, что на поверхности, что внизу, один большой сумасшедший дом.       Продолжая рассуждать вслух, ундина без разбору распихала заполненные и незаполненные документы по папкам и спешно свалила из опостылевшего здания.       На выходе её тут же окликнули. — Андайн, какая встреча!       Кто бы сомневался. — Да уж, неожиданно. Ты вдруг забыл, где я работаю, и случайно простоял под окном целых пятнадцать минут. С половиной. — С чего ты взяла, что я тут стоял? Ты же не выглядывала из окна, — заявил Папирус, но тут понял, что сам себя выдал, и поспешил сменить тему. — Я сегодня закончил не к полуночи, как видишь, вот и решил воспользоваться шансом. — Что-то я не помню, чтобы ты так быстро заканчивал, — подколола его Андайн, просто чтобы посмотреть на его реакцию, но поиздеваться не получилось. — Я уволился.       Он слегка склонил голову, теребя манжеты голубой рубашки, к которой привык на своём бывшем рабочем месте. — Не выдержал, да? — Всё бы я выдержал, если бы… — …Если бы ты мог там спать. И ещё если бы тебе платили.       Он обиженно засопел и взял её за руку. — Ничего, буду фрилансером. Санс при своей-то лени смог, так что мне подавно легко будет. Через месяц, нет, через неделю обзаведусь машиной, вот увидишь!       Андайн не решалась его отговаривать. Они пошли домой. К ней, разумеется. К ней и Альфис. Пошли пешком, хотя путь был далёким. Но это только на руку им, детям подземелья, привыкшим пешком преодолевать любые расстояния, ибо иное средство передвижения где-нибудь да вызывало обвал. А что сейчас? Сейчас поверхность. Просторно, казалось бы, а расстояния все маленькие. Даже не поговорить нормально по пути домой. Вот же! Пришли, и часа не минуло. Скука.       У входа в лабораторию Папирус остановил её и сжал крепко в объятиях, так крепко, как та же Альфис никогда бы не сумела. Нежно покусывал губы, а стоило ей слегка податься вперёд, проник в рот скользким языком. Игриво, быстро, совсем ненадолго. — И когда ты успел стать таким?       Задай она этот вопрос другим тоном, он бы нарочно ответил что-нибудь ужасно пошлое в его устах, но странная грусть в голосе любимой заставила беднягу потупить взгляд. — Мне не стоило? — Да что с тобой сегодня? — Андайн изо всех сил скрывала печаль за мягким упрёком. — То ты готов на адское садомазо, то вдруг целоваться боишься. Не расстраивайся. Я тоже уволюсь. Завтра же. — Не увольняйся из-за меня! — Да что там… Мне всё равно не нравилось в полиции.       Напоследок она потянулась вниз — просто чтобы расстегнуть нижнюю пуговицу его рубашки, но даже так ощутила, как чувствительного Папса пробрала мелкая дрожь. — Как ты могла так промахнуться? — Эй, я ведь промахиваюсь на тренировках. Но завтра будем с тобой праздновать свободу: поединок устроим. Тогда уж держись, я не промахнусь.       Они позволили себе ещё раз обняться на прощание.       Когда же за Андайн закрылись двери, бабочки из живота поползли наружу. Она скорее заварила себе чаю, но перепутала сахар с солью и, вконец сломленная, ушла в ванную — выливать испорченный чай и плакать, как будто её бесшабашные восемнадцать только-только наступили, а не были погребены под годами борьбы за выживание и тоннами камня.