Журавли и корабли

Я счёл поначалу, что всё это — дурная шутка, и какое-то время с немым вопросом смотрел ему в глаза, пока молчание не затянулось красноречивее любых слов. Мне самому не то чтобы было смешно. Шутка паршивая, думал я, глупая и жестокая. Вероятно, потому, что правда. — У нас планы, — сказал я. Прозвучало идиотски. Я это знал, он знал. В эту секунду я почти возненавидел его за то, что у него на лице не отразилось недоумение пополам с брезгливой неприязнью. Нет, чёрт бы его драл, снова корчил жалостливую мину, не отводил взгляд. Извинялся. Он сделал шаг и осторожно взял меня за руку. Я отшатнулся. Больно ударился при этом торчащими лопатками о поперечную перекладину на спинке коляски, но почти того не заметил. Что-то внутри обрывалось и падало, падало, падало. Я падал. Стало страшно так, что скрутило живот. С детских лет ненавидел сильнее всего ту разновидность страха, что граничила с глубоким бессилием. Я не мог слишком многого, что могли другие. Я не умел бороться со своими демонами, до его появления они медленно и верно пожирали меня заживо. Готовый с иголочки смокинг уже висел у окна в специальном пакете, спасающем от пыли и въедливой больничной вони. Начищенные ботинки я хранил в коробке под койкой. Мы выбрали музыку. Он заранее заказал в Портленде целый ящик того мороженого, химозно-синего, со вкусом баббл-гама, которое мы ели во время первой поездки за город, и обещал принести много-много пунша. Слабоалкогольного, хотя нам нельзя, и красивые высокие бокалы. Чтобы всё было будто взаправду. — Ламаник, — он позвал меня непривычно тихо, но привычно ласково. Собственное имя прозвучало пощёчиной. — Пожалуйста, пойми: я бы с радостью перенёс дату, если бы мог. Но если я не воспользуюсь шансом сейчас… Падаю, падаю, падаю. Не должно было быть так тошно. Рывком отвернулся к окну, крутанув колясочное колесо, и со всей силы уцепился пальцами за свою коленку. Всё равно ничего не почувствовал — впрочем, спустя пару секунд неприятно заломило запястье. Он же помедлил, прежде чем обойти коляску по кругу. — Если всё пройдёт гладко… — он ловит мой взгляд и спешно поправляется: — Я хочу сказать, всё закончится уже в среду к восьми вечера. Я проведу в изолированной палате двое суток, поэтому увидеться перед операцией мы больше не сможем. Однако доктор Джонсон говорит, что уже в четверг я буду в полном сознании, так что наши планы не отменяются. Вечер субботы, ты, я. Сомневаюсь, что мне разрешат передвигаться на своих двоих, так что тебе, вероятно, придётся дать мне пару уроков вождения, — и кивает на коляску, даже губы тянет в блеклом подобии улыбки, хренов придурок. — С танцами, конечно, будут проблемы. Но мы что-нибудь придумаем. (Впоследствии я буду жалеть о многом, но больше всего — о том, что отвёл тогда взгляд. Спрятал лицо, когда он опустился на колени рядом с каталкой. Отшатнулся от ласковой ладони, почти дотронувшейся до моей щеки). Он попытался поцеловать меня. Мне показалось, я почти услышал, с каким звуком разбилось на куски моё слабое, глупое и насквозь больное сердце. Разбилось — и пускай. Страх медленно сменялся отчаянием. Невелика потеря. — Даже не вздумай, — я очень невразумительно пихнул его в грудь, но он отстранился податливо, словно того и ждал. Боль на его лице читалась отражением моей собственной. Глядел побитой собакой. Дурное предчувствие подкатывало к горлу тошнотой, и я ответил не сразу. Вот тебе и дешёвая драма, дрянь. Это твоя вина — не моя. — Ламаник?.. Видел же, как я на него смотрю. Знал, что я вижу, как смотрит он. (А я никогда не говорил ему, что л…) Ну, да. Это, очевидно, был очень важный поворотный момент, просчитанный наперёд — мы ведь ни разу не целовались. Ничего такого. Мне даже нравилось это невысказанное, натянутое в воздухе, как струна, хотя на самом деле я, разумеется, просто трусил идти дальше, на это самое «дальше» не полагаясь всерьёз. Уилл не делал ничего, что могло бы скомпрометировать нас и наверняка довольствовался бы меньшим, но я, в свою очередь, был к меньшему не готов. Мне нужно было только немного времени, и — идиот, какой же идиот! — я впервые верил, что это самое время у меня есть. — Иди к дьяволу, — огрызнулся и закрыл глаза. Слишком страшно. Я так не умел. Начало казаться, что его здесь нет. Никогда не было. — Так хочется лобызаться в дёсны с несовершеннолетними мальчиками — пиздуй к сектантам. Или жди субботы, а прощаться не смей. У нас планы. Ты обещал. И он даже не одёрнул меня за ругань. Глупый. Мог хотя бы вид сделать — приличия ради. — Обещал, — повторил эхом. Шёпотом, а я подумал, что больше всего на свете хочу, чтобы губами к губам, чтобы сжал сильными горячими пальцами мои ледяные, а потом сразу — суббота, пунш, мороженое, которое на вкус как жвачка, и запах настоящей жвачки на его языке, и чтобы падение, наконец, остановилось — раскрывшимся парашютом или острыми скалами на самом дне. Что угодно, только не это беспомощное отчаяние. Может, парочка местных медсестёр и считает меня заносчивым мелким ублюдком, который сел хорошему-правильному страдальцу на шею, но всё было совсем не так, и я не мог просить его остаться. — Если ты соврал, я тебя ни за что не прощу. Возможно, я бы смог его удержать. Возможно, я бы сделал всё правильно, и мы бы встретились в ту субботу, как собирались. Когда я открыл глаза, он уже выходил из палаты. Успелось увидеть только спину в больничной робе, да и та спустя мгновение скрылась за косяком дверного проёма. В ту минуту я не мог знать наверняка, но почему-то осознавал отчётливо — я видел его в последний раз.

***

Просто чудо, что нам удалось вместить громоздкую коляску на заднее сиденье компактного Рено, который дребезжит при движении большим количеством запчастей, чем реально работает. Стальная махина поцарапала обивку и загородила часть заднего стекла, но Уилл всё равно водит до раздражающего медленно и аккуратно, а на сохранность сидений ему плевать. Кондиционера нет. Раньше я редко ездил на автомобилях. Пару раз увозили на скорой, в другие дни катался до больницы с отцовским водителем, но там всё было по-другому. Чёрный глянец, дорогой кожаный салон, а ты, урод с золотой банковской карточкой в бумажнике, по которой надеешься купить тайком кофе в больничном автомате, всё время пытаешься держать спину прямо, хотя не чувствуешь ничего от поясницы и ниже. И сидеть слишком низко, и от этого диска с музыкой для медитации тебя уже два с лишним года тянет блевать, и даже июльское солнце не слепит сквозь матовость стёкол. Ты словно в доме, закрытый ото всех и изолированный. Такие выходы в свет ничем не отличались от времяпрепровождения в четырёх стенах — девяносто восьми процентов моей жизни, если точнее. Сейчас я не заперт от мира. Напротив — ощущаю себя его частью. Солнце пламенное, жаркое, но ветер бьёт над опущенными стёклами, шумит, заглушая очередную кассетную безвкусицу, громыхающую рок-н-роллом, с носа у меня то и дело сползают стащенные из бардачка солнцезащитные очки, и я абсолютно, безоговорочно счастлив. Мы впервые выбираемся куда-то на машине. В первые полчаса я ужасно стеснялся своих ног. Они были тощие, вялые и напоминали две тонкие переваренные макаронины. В коляске я, как правило, набрасывал на колени плед. Нерабочие конечности не нравились мне, даже когда были упакованы в плотные широкие брючины. Уилл сказал, что всё это просто глупость, но я настоял и отобрал у него куртку, которой тут же обмотал бёдра. Чуть позже мне стало жарко, и я без сожалений выбросил куртку назад к коляске. О стеснении в этот момент, что примечательно, и не вспомнил. В жизни бы не подумал, что хороший и правильный мистер Сайфер с улыбочкой Санта-Клауса обладает таким кошмарным музыкальным вкусом. Ему бы скорее подошло что-то попсово-старомодное. Может, эпоха диско. Я говорю Уиллу об этом, и он смеётся громко и весело, а потом делает песню громче. Я только закатываю глаза. Варвар. Даже привычная тошнота от лекарств в эти минуты уходит на второй план. А может, на третий или ещё дальше — наблюдаю, как этот гад барабанит по рулю в такт музыке длинными смуглыми пальцами, и мне совсем не до счёта. Люблю его в этот момент так сильно, что едва дышу и каждую минуту захлёбываюсь этим упоительным жаром. Отец любит говорить, что я — ни на что не годный тепличный цветок, но какие там теплицы: я будто впервые сунул нос за пределы морозильной камеры. Солнца, синего неба, музыки, умопомрачительного вкуса мороженого со вкусом баббл-гам, улыбки Уильяма — всего этого слишком много, но сейчас я уверен, что этого никогда не будет достаточно. Если честно, я терпеть не могу оказываться правым.

***

В кинотеатре нет специальных мест для инвалидов, а я, разумеется, отказываюсь наотрез, когда Уилл предлагает перетащить меня в кресло на руках. Нет, увольте. Я привык обходиться собственными силами, но поручни между сиденьями слишком высокие, и я, нервничая, почти готов послать всё к дьяволу и уехать, но тут Уилл притаскивает откуда-то стул для себя, и в результате мы удобно устраиваемся вдвоем в пустом проходе за последним рядом. Фильм мне не нравится. Сопливая мелодрама, вроде бы с элементами комедии… Уилл выразил весьма бурное негодование, когда узнал, что в свои семнадцать я до сих пор ни разу не был в кино. Мы сбежали из больницы тайком, через запасной выход. Строго говоря, сбегать оттуда запрещено лишь мне, сам Уилл по врачебным предписаниям почти свободен к передвижениям, хоть и предпочитает проводить существенную часть времени на низком старте — вдруг объявят его очередь на трансплантацию. Так или иначе, мы сбегаем между обходами, и Сайфер уверяет, будто этот фильм — случайный выбор, единственная лента, на которую мы успевали по времени, но следит за происходящим на экране с таким воодушевлением, что пару раз машинально проносит попкорн мимо рта. В полумраке зала я почти не пытаюсь удержать серьёзную мину. Позавчера мы гуляли в парке под звёздным небом, а неделю назад устроили настоящий пикник прямо на больничном дворике. Уильям вытаскивает мою жизнь из жёстких больничных ограничений, вытаскивает меня из четырёх стен и пытается успеть как можно больше. Он притаскивает мне банку арахисовой пасты и учит заваривать безкофеиновый кофе так, чтобы было не слишком похоже на отвратительные помои. С ним я впервые побывал в центральной городской библиотеке и на воскресной ярмарке, на долгой утренней прогулке, даже под проливным дождём, от которого спрятались в итоге в совершенно омерзительном ресторанчике индийской кухни. Уилл знает, что я не доживу до тридцати. Двадцать пять лет — мой потолок, если сильно повезёт. Но он говорит, дело не в продолжительности жизни — дело в её насыщенности, дело в качестве. — Дело ли, если я сам не жил, — вздыхает он тоскливо и с осторожностью касается ладонью моих волос. Даёт мне пару секунд, чтобы отстраниться и, когда я не делаю этого, с чересчур очевидным трепетом путается пальцами в жёстких кудряшках. — Ламаник, мне тридцать три, я больше десяти лет проработал в соцслужбах и видел столько дерьма, что вспоминать страшно… Я потерял куда больше времени впустую. Подумай только: мне понадобилось встретить тебя, чтобы начать шевелиться и сделать с собой хоть что-то значимое. — Значимое — это на регулярной основе таскать меня по злачным местам? — скептически морщу нос, хотя с трудом сдерживаю улыбку. — Ну ты и одноклеточное, конечно. — Водоросль, — тихо смеётся он и даже не вздрагивает, когда я хватаю его за руку. — Надеюсь, и тебе со мной хорошо, мой мальчик. Там, где мы касаемся друг друга, пусть даже вскользь, буднично и неуловимо, я чувствую странный жар, вряд ли схожий с тем, что испытывают физически полноценные люди при возбуждении. Я сам до конца не знаю, чего хочу и как это могло бы быть, но совершенно точно хочу больше и жарче. Неважно, что именно. Ниже пояса я — сраное бревно, но кому есть до этого дело? Мне нравятся его прикосновения и раздражает, когда он заново выстраивает дистанцию, будто что-то его не устраивает. Судя по всему, возраст, и я ужасно злюсь на это, срываюсь и, если уж совсем честно, веду себя по-скотски, пока он не замечает неладное и не соглашается всё обсудить. Обсуждение выходит неловким, скомканным. Через два месяца мне исполняется восемнадцать. Последние экзамены для домашнего обучения я сдал ещё в начале зимы, но полноценного выпускного у меня, само собой, не было, и Уилл обещает, что выполнит всё по высшему разряду. Сначала он хочет позвать нескольких подростков с нашей больницы, но я не хочу молодёжных вечеринок — я хочу только его, и он, хоть и посмеивается поначалу и всё бубнит, что это как-то неправильно, легко позволяет себя убедить. Мой выпускной устроим в субботу, прямо в мой день рождения. Уилл заранее заказывает для нас смокинги по индивидуальным меркам, обувь, арендует дом почти в ста милях от больницы, прямо на побережье… Этому олуху, впрочем, хватает ума спросить предварительно разрешение у моего отца. До Глифула-старшего уже доходили кое-какие слухи, но он занят на работе и навещает меня редко, а что касается матери, то она перебралась в Филадельфию и звонит мне раз или два в неделю, а потому об интенсивности моего общения с Уильямом отец полноценно узнаёт только от него самого. После этой беседы Уилл возвращается с разбитым носом, а мне впервые хватает смелости послать отца в края настолько дальние, что во время подробного описания маршрута у ублюдка всё больше и больше вытягивается лицо. Ничего не хочу слушать. Я точно знаю, что в этот день произойдёт что-то очень-очень важное. Во всяком случае, я больше не буду один.

***

Двое суток, сказал он. Всего двое суток до операции, и до её завершения нам больше нельзя будет видеться. Мы не родственники, меня даже в комнату ожидания к нему не пустят. Не то чтобы я хотел наблюдать, но… Поймал себя на мысли, что хочу закатить безобразную сцену, но сил на неё совсем нет. Я не знал, что делать. Мы ведь ждали этого, оба ждали. До последнего не понимал, почему в его словах мне чудится столько мертвенной жути, а верить чутью не хотел, чтобы не свихнуться. Но это всего лишь защитный механизм, сказал я себе и попытался сделать глубокий вдох. Мой лечащий врач, доктор-как-его-там, любит лопотать, что оптимистичный настрой — ключ к выздоровлению. Нормально верить в лучшее, даже если мозгами, кишками, сердцем и всем прочими органами ощущаешь отчётливо: всё хорошее, что было, там же и осталось. Всё заканчивается. Радуйся, если хоть что-то успел захапать. На крайний случай, можно ещё верить в жизнь после смерти. Ну, чем не вариант? Уилл вот верит. Сам мне рассказывал. А во что ещё верить, если по самым благополучным прогнозам жить ему осталось года полтора, а очереди на трансплантацию с его анализами можно ждать до второго пришествия? Наверное, я просто не представлял, что он в самом деле получит новое сердце. Раз для меня не существовало лечения, сложно было осознать, что так паршиво дела обстоят далеко не у всех. Я вдруг подумал, что, будучи хорошим другом, должен порадоваться за него и смиренно пожелать удачи. Мои дурные предчувствия не имели под собой оснований, и я не сумел подобрать им достаточно уместное объяснение. Дело было не в зависти. Лично разбил бы морду тому, кто посмел бы вякнуть, что мне просто страшно остаться единственным из нас, кто уверенно и на всех парах держит курс на местное кладбище. Такое объяснение звучало мерзко, но, думаю, на время оно бы меня даже устроило. Ровно до похорон, на которые не пришёл — в самом деле, я был уверен, что это ему вскоре придётся хоронить меня. К этому я, во всяком случае, был готов. Отвратно чувствовать себя виноватым ещё и за то, что не помер первым. Позже я думал, что если воля твоя направляет течение твоей жизни, как считал он, именно эти мысли стали первым комом земли в его свежевскопанную могилу.

***

Ни у кого не видел таких синих глаз. Впервые мы сталкиваемся в тесном больничном коридоре. Я заворачиваю к своей палате, а он стоит прямо за углом и успокаивает какую-то рыдающую пожилую дамочку. То ли у дамочки помер муж, то ли она сама помирает — не разобрать. — Под колёса не лезьте, — каркаю я. Настроение — отвратительное. Голова кружится, немного знобит — сказываются побочки от смены препаратов — а желудок на протяжение последнего часа уверенно пытался выблевать сам себя. Хочу добавить ещё что-нибудь раздражённо-едкое, но тут незнакомый мужчина в такой же, как у меня, нелепой пижамке поднимает взгляд и расцветает чуть смущённой извиняющейся улыбкой. А глаза у него — ласковые. Синее самого синего моря.