На крыше.

       Внизу кипит жизнь. Ночной город освещает здания и сгоняет тьму к окраинам и жилым районам, где все уже давно спят и, поэтому свет там выключен.        Высотки блестят от включенных ламп и выглядят до болезненного тошно. Некрасиво, неправильно, искусственно. На крыше одной из таких сидит парень, если бы здесь были камеры, то охранники каждый видели, как этот юноша приходит туда, долгое время сидит, до самого рассвета и уходит. Сомневается. Потому что внизу жизнь, люди, общество, а внутри у брюнета мириады оттенков пустоты. Потому что там, внизу, у него никого нет, того, кто принял бы его. Понял. Простил.        В глубине души ещё таится надежда. Надежда на то, что всё не так плохо и ему вот-вот позвонят, объяснят и заставят выйти в свет. Ха-ха-ха, хуй кто позвонит. Нет, не потому что никто уже это не сделает, просто Изуку разбил телефон, когда пытался в очередной раз спрыгнуть. Тьма манила, ночное светило печально следила за землёй и было в ней что-то знакомое. Среди звёзд, таких маленьких, но ярко блестящих, её собственный свет был тусклым и не было на неё никого похожего. Она одна спереди множества.        Бутылка с виски, которые Мидория пьет каждый день на этой высотке, падает на пол и разбивается. Осколки разлетаются и красиво блестят, в этом не было чего-то странного или бесполезного. Осознание, что этот блеск выглядеть в тысячу раз лучше, чем свет ночного города, приходит быстро и приятно тянет сердце. От этого хочется смеяться, что, собственно, и делает Изуку. Смех выходит болезненным, фальшивым и неприятным. Если бы кто-нибудь сейчас его услышал, то с неприязнью сказал ему прекратить. Отвратительно.        В голове первые за это время ни одной мысли, лишь некая лёгкость и полное сознания. Никто не придет, всё кончено, он свободен. Всё. Конец. Шаг, ещё один. И ещё. Осталось всего одно движение и ветер полностью покроет его, будет приятно и не так обидно. Раньше такой шаг казался глупостью, нелепостью и полным непониманием жизни. Пока сам не оказался на месте тех людей.        Первое время сопротивлялся, пытался бороться с лукавым голосом в голове, приятно чарующим и соблазнительным. Он призывал, говорил «Ты свободен». Сделай это, прыгай. А потом надломилось, надоело сопротивляться. И рассветы манили. Красное марево окрашивало всё в округе и делало одинаковым, равным. А днём ничего не хотелось. — Никогда не думал, что тот, кто заставляет всех надеяться, потеряет свой огонёк.        Поворот и перед Мидорией Шигараки Томура. Тот самый, с которым он столько времени сражался. А потом его, Изуку, уничтожили и стало наплевать на злодея. Все эти битвы оказались бесполезными. А Томура лениво смотрит на него, чуть-чуть заинтересованный. Ждёт, что же Мидория сделает.        Внезапно все пазлы становятся на место. Злодеи никогда не скрывали истины. Не лукавили, не скрывали правды говорили прямо, без лести. Жестокую правду, столь необходимую. Да, не все такие, но все же… А герои… — Спасибо, Шигараки.        Шепчет Мидория, на губах расцветает искренняя улыбка, последняя.        Шаг назад, без страха, без надежды и быстрый полёт. Ветер дует в спину и Изуку закрывает глаза. Не видит, как к тому месту, где секунду назад был Мидория, подбегает Томура и смотрит вниз, на Изуку. Он уже этого не увидит и не узнает. Рука сжимает клочок бумаги, на которой коряво написано: «Горите в аду, ублюдки!»