Поцелуешь?

Погода стояла мерзкая. До жути мерзкая. Это траурное небо нуждалось хотя бы в капельке света, но куда там — противные тучи продолжали сгущаться. Спустя секунды по крышам забарабанил дождь, заглушая монотонную болтовню улиц. По просьбам ли домоседов, сидящих в своих уютных домах с чашкой горячего шоколада, из моросящего дождика он тут же перешёл в фазу убийственного ливня. И началось… Зонтики серые, зонтики синие, зонтики чёрные… Много зонтиков — тоскливых и блеклых. Словно людей с такими зонтиками на конвейре делали — все старательно прикрывали свои лица, волосы и одежду, будто бы стыдясь гнева рыдающих небес. А серость этих до убогого наштампованных прикрытий словно съедала каждого, кто желал остаться невидимкой. И всё же был среди этой безликой массы один человек, не имевший над своей головой мнимого щита. Светлые кончики его тёмных волос, накрытых уже промокшим капюшоном, ливень не щадил. Парень шёл не спеша, измеряя своими шагами площадь, видимо, доброй половины Парижа. Он шёл не куда-то. Он сбегал от реальности. Лука не верил, что всё это происходит с ним. Он не отрицал, что Маринетт бывает неуклюжей. Но ему до сих пор не приходило в голову — как она умудрилась? Как ей удалось так покалечить себя?

Некоторое время назад

— Пока-пока, маленькая бабочка… Вот те слова, после которых не возникает сомнений — нужно поторопиться. И Ледибаг, осознавая всю серьёзность ситуации, продолжает прыгать с крыши на крышу, наслаждаясь прекрасными видами, тёплым ветерком и ощущением необычайной свободы. Такая неукротимая и неуязвимая героиня. И в этом, порой, вся Маринетт. Она лишь усиливает свой потенциал, как только становится защитницей города. Вот только время её чудесного превращения уже истекло. Не ожидая резких перемен сейчас, девушка с присущей её беззаботностью запускает йо-йо вперёд. С его помощью она планирует приземлиться на крышу своего дома. Но йо-йо испаряется раньше. Перевоплощение застало Маринетт врасплох. Она, зацепившись за карниз здания, над которым только что собиралась пролететь, судорожно хватается за торчащее подобие трубы. Но конструкция была весьма ненадёжным подспорьем, и девушка сорвалась вниз. «Тикки» Это всё, что промелькнуло в её мыслях перед тем, как наступила абсолютная темнота.

Как это случилось?

Маринетт попала в больницу. Она была без сознания. А ему толком ничего не объяснили — никто и не собирался ему что-либо объяснять. Не было такого, чтобы кто-то вдруг подошёл к Луке и рассказал всё, что выведал у врачей. Нет. Ни Нино, приходивший сюда пару раз, ни Алья, которая практически жила в палате девушки в приёмное время. Ни даже Адриан. Хотя, что с него толку — он даже прийти не удосужился. Мол, отец его не пускает. Подругу навестить. Отец то, отец сё. Этого Лука не понимал, хоть убей. Он также не понимал и того, как можно так самоотверженно любить такого человека, и именно этого человека, который ну никак не заслуживает такого отношения. Общаясь с Маринетт уже довольно продолжительное время, парень уяснил для себя самое важное — эта девушка бесподобна. И сейчас он видел её на больничной койке. Лука сразу же осознал, что всё это время, пока он давал Адриану Агресту шанс заполучить такого потрясающего человека, было потрачено впустую. Всё это время, добровольно отданное Сатане, он мог беспрепятственно любить её, любить всем своим существом. А что, если случится непоправимое? Что, если любить ему уже будет некого? От этих мыслей парню становилось только хуже — он старался отгонять их от себя, как назойливых комаров, жаждущих его сладко-металлической крови. Но пока он мог посещать Маринетт и играть ей на своей гитаре, ему было тепло на душе, ведь он верил, что однажды она откроет свои прекрасные бездонные глаза и позволит ему утонуть в них. Однако девушке с каждым днём становилось всё хуже. Дошло всё вплоть до того, что посещение палаты Маринетт оказалось под запретом. «Она слишком слаба; состояние ухудшилось; девушке нужен покой…» Бла-бла-бла. — Любовь ей нужна, дуры вы набитые. — озлобленно бормотал Лука, неспешно шагая в направлении выхода. Ему указали на дверь. Понятное дело — всплески неконтролируемой агрессии здесь уместны даже для такого терпеливого и сдержанного паренька. Что с её состоянием? Что мешает ей очнуться и продолжать радоваться жизни? Непонятно… Как раз эта неизвестность и сподвигла парня к действию. Находясь среди серых и безликих зонтиков, он, еле идя в каком-то неоднозначном направлении, вдруг резко выпрямился и развернулся. Глаза его загорелись, руки сжались в кулаки, а в голове звучала одна мысль — песня. И ему было просто необходимо попасть в палату. Это только Адрианчик у нас такой золотой мальчик, который страшится запретов и старается следовать правилам. Лука же обычно, если того запросит сердечко, предпочитает их нарушать. И это означало лишь одно — взобраться вверх по пожарной лестнице. Обрести возможность тайного проникновения в здание оказалось не так трудно, как он планировал, однако было кое-что, явно усложняющее этот процесс. Погода. Эта мерзопакостная погода задавала тон всему утреннему Парижу. Но парень преодолел препятствие окном и очутился в палате. Той самой палате, в которую вчера мог прийти через дверь. Он присел на кушетку возле койки, которая сохраняла Маринетт в горизонтальном положении, и принялся наигрывать мелодии песен Джаггеда Стоуна. — Надежда умирает последней, да, Маринетт? Конечно же, девушка ничего не ответила. Показатели не изменились. Но Лука продолжал заниматься тем, что выходило у него лучше всего — говорить музыкой. Тонкие пальцы сплетались со струнами, извлекая космической силы звучание. «Звучит волшебно. Как ты это делаешь?» Так она обычно и говорила. Вот уже сколько времени не могла привыкнуть к таланту друга. Друга… Когда за дверью послышались шаги, парень насторожился и, прежде чем кто-то вошёл в палату, скрылся за оконной рамой. И так он проделывал по несколько раз на дню вот уже третьи сутки — безнаказанно пробирался к своей возлюбленной уже не таким сложным способом. Сок, фрукты и альбом для эскизов — всё лежало на её столике. Он всё это принёс для неё. Он оставался оптимистом. Но видя, как сильно побледнела девушка со временем, и подслушивая, какие неутешительные выводы делают медики, парень становился мрачнее тучи. И однажды он пришёл в совсем растрёпанных чувствах. — Почему? Почему ты допустила это? — парень старался не кричать, но на глаза наворачивались слёзы, и контролировать голос становилось сложнее. — Думаешь, что я прощу тебе такое? Да ни фига подобного! Если бы я только знал, какой хрупкой ты можешь быть, я бы ни за что тебя не подпускал к этому эгоисту даже на метр! Лука всхлипнул. — Ты забавная девчонка, Маринетт. Но сейчас мне не хочется смеяться. Парень нуждался в этом монологе, но он не хотел говорить в пустоту. Он до последнего надеялся, что услышит в ответ хоть что-то. — Я обещаю, что каждый день буду играть тебе все эти песни. Но есть одно условие — открой глаза… Куффен старался сохранять тон серьёзным и бодрым, но уже собирался отчаяться. Неожиданно для него, попытки добиться хоть какой-нибудь реакции сработали — девушка медленно пошевелила пальцами. Парень тут же сел рядом с ней и положил её ладонь в свою. — Я буду любить тебя, слышишь?! И мне плевать, будет ли этот парень делать то же самое; мне также всё равно, отдашь ли ты предпочтение ему, — главное, чтобы сейчас ты очнулась. Слёзы капали на руки, взгляд становился затуманенным. Всё казалось таким неважным и серым. Как зонтики, скрывающие людей от дождя. Но мокрыми щёки были не только у Луки. Медленное, тяжёлое моргание и внезапно образовавшаяся влажная дорожка — и словно весь мир перевернулся. Маринетт Дюпэн-Чэн очнулась. — О, боже… — улыбнулся парень, не веря своему счастью. — Маринетт! — Лука?.. Девушка пыталась держать глаза открытыми, но что-то ей мешало. — Закрой их. Ты действительно ещё слишком слаба. Заботу парня Маринетт без внимания не оставила. Она каждое его слово, что он так горячо произносил, слышала. И ей было безумно радостно. — Где все? — спросила девушка, обрывками разглядывая пустую палату. — Я — все. — грустно ответил Лука. — Тебя запретили посещать, ты слишком слаба. Маринетт хихикнула. — Почему ты смеёшься? Девушка подняла руку и жестом позвала парня поближе. Когда он наклонился достаточно близко, она прошептала ему на ухо: — Ты такой смешной, когда признаёшься в любви. Лука смущённо улыбнулся и отвернулся. — Ты всё слышала, да? — Ага… — Глупо вышло, не правда ли? Маринетт приложила немало усилий, чтобы дотронуться до Луки. Когда это ей удалось, она потянула его за руку, чтобы снова взглянуть в глаза. — Вышло так, что я чувствую то же самое… Дыхание спёрло, голос пропал, а бабочки в животе давно совершают кульбит за кульбитом. — Правда? Воодушевление и внутренний подъём — парень чувствовал себя просто на седьмом небе. Но девушка не ответила. Тут его голова резко закружилась, и Луке сначала показалось, что Маринетт уже не дышит. Быстро охватившая его паника заставила дотронуться до её руки. Когда он это сделал, она открыла глаза и спросила его: — Поцелуешь? Согласие горело в глазах парня бушующим пламенем. Куффен осторожно придвинулся к Маринетт и начал медленно тянуться к её лицу. Соприкосновение их губ было таким нежным и трепетным, что парень не мог оторваться. Но его и не отталкивали. Лука потерял счёт времени, пока наслаждался мягкостью уст девушки. Словно несколько часов в забытьи — и чудеснее места он и представить себе не мог. Впереди их ждали сказочные прогулки по ночному, дневному и просто великолепному городу; потрясающая свадьба, пышностью превышающая даже свадьбу Хлои Буржуа; прекрасные темноволосые дети, постоянно дающие поводы для гордости родителей и успешная, вполне престижная профессия. Каждый вечер они проводят в компании друг друга, не оставляя свои лица без нежных поцелуев. Всё так и могло бы быть, если бы не одно «но»: Ему не показалось. Она уже не дышала.