bad boy

      Со Чанбин — так коротко представляет его Минхо, наскоро знакомя с присутствующими. Не добавляет «свихнувшийся любитель курочки», как после имени Уджина, не вставляет что-то наподобие «Джи-из-рода-беличьих-сон», «Чонин-гроза-местных-нун». Просто Со Чанбин. И почему-то именно за это имя слух мгновенно цепляется, выхватывает его из десятка других совершенно ему незнакомых, так же, как взгляд выхватывает из толпы угольно-чёрную макушку. Феликс ещё раз прокручивает имя, пробует его на вкус, едва слышно проговаривая. Оно кажется ему необыкновенным, особенным, как и россыпь маленьких серёг на ушной раковине, как пирсинг, украшающий бровь. Чанбин сразу производит впечатление плохого парня, не только из-за множества проколов — от него буквально веет холодом, вокруг воздух точно сгущается, приобретая оттенок темнее, а хмурый отсутствующий взгляд блуждает по сторонам, пока не натыкается на другой, робкий и неуверенный. Феликс вздрагивает от неожиданности и быстро отводит взгляд. По телу проходится холодок. Чанбин продолжает смотреть, сидя на диване в другом конце комнаты; Феликс чувствует это под кожей, будто кровь в его жилах заменяют ледяной водой. Морозит жутко, Феликс обхватывает себя руками и ёжится — непорядок. Он на ватных ногах плетётся в поисках уже куда-то улизнувшего Минхо — единственного, с кем Феликс тут знаком, — а перед глазами не перестаёт маячить слегка приподнятая бровь с пирсингом и тёмная косая чёлка.       Минхо не оказывается ни в гостиной, ни на кухне, ни в ванной, зато Феликс находит его в прихожей — обнимающим худощавого паренька, кажется, «из рода беличьих», но это не точно. Да и не важно. Настроение за секунду опускается до отметки «нажраться в хлам и сваливать», но ни того, ни другого Феликс не делает. Алкоголь он не употребляет, а уйти не даёт банальная вежливость — его же всё-таки пригласили. Ну и может быть немножко, самую малость интерес к плохому парню по имени Со Чанбин. Но это тоже не точно.       Феликс бредёт сквозь всю квартиру, по пути тысячу раз вежливо отказываясь от предложений зависнуть в чьей-нибудь компашке или залить глотку соджу. В последний раз он был в квартире Минхо больше года назад, и если память не подводит, то в крайней комнате должен быть балкон — именно туда Феликс направляется, агрессивно молясь, чтобы тот оказался пуст, и — о Боги! — хоть в чём-то ему сегодня повезло. Он прикрывает за собой дверь тихо, скорее на автомате стараясь не шуметь. Громкие звуки и шум музыки приглушаются, превращаясь в закадровый фон, такой же, как и шум городского транспорта внизу. Этаж восьмой, а вид потрясающий: огни домов и улиц завораживают своей размытой яркостью, небо ближе, чем обычно — руку протяни и дотронешься до холодных звёзд, что своим блеском городским фонарям не уступают нисколько. Воздух свежий и отрезвляющий, хотя Феликс и не пьян — но всё равно чувствует необыкновенную ясность и свободу, хочется вдохнуть полной грудью, вобрав как можно больше спасительного кислорода, а потом       Тихий щелчок позади Феликс замечает сразу и испуганно оборачивается, застигнутый врасплох.       — Тоже не любишь шумные компании?       Чёрная кожанка, визуально увеличивающая плечи, того же цвета обтягивающие джинсы с дырками, берцы. Иссиня-чёрная косая чёлка, взгляд снизу вверх — Феликс только теперь с удивлением замечает, что Чанбин ниже его почти на полголовы. Он подходит к краю и опирается на перила, заглядывая вниз, — а у Феликса воздух спирает, потому что видеть Чанбина вот так, близко, прямо перед собой, это как-то по-особенному волнующе и нереально. Феликс скользит взглядом по профилю, по чёрным капелькам в ухе, насчитывает шесть и пытается унять волнующееся сердце.       — Немой, что ли? — поворачивается Чанбин.       Феликс чувствует знакомый холод, окутывающий до кончиков пальцев, точно тысячи маленьких снежинок, проникших под кожу, и пошевелиться не может, глядит растерянно и заворожённо, хлопая ресницами — как дурак, ей богу.       — Понятно, — Чанбин кивает и смотрит в небо.       Вместе с его взглядом уходит скованность, и Феликс словно отмирает, проводит ладонью по лицу, хотя хочется этой самой ладонью ударить, хорошенько так, дабы самого себя в чувства привести.       — Нет, я... я их не знаю. Никого, — говорит голосом, севшим до предела, больше сипит, и ударить хочется еще сильнее, чем раньше.       Чанбин разворачивается, опираясь теперь на балкон спиной, и складывает руки на груди.       — Тогда что ты тут делаешь?       — Минхо пригласил.       Чанбин смотрит изучающе, но как-то по-доброму, хотя морозит по-прежнему нещадно — Феликс уже не чувствует пальцев рук, а зубы вот-вот начнут стучать. Он не выдерживает прямого зрительного контакта дольше трёх секунд и, нервно выдохнув сквозь зубы и сжав окоченелые руки в кулаки, закрывает глаза. Стоит вот так просто с закрытыми глазами, надеясь, что когда он их откроет — никакого Со Чанбина не будет ни на этом балконе, ни в этом городе, ни в его жизни. Надеясь, что тот растворится, подобно снегу, перестанет существовать, окажется сном, наваждением, да чем угодно, только бы не погружаться в эту бездну всё глубже. Феликс понимает, что если сейчас, открыв глаза, снова увидит Чанбина перед собой — пропал. И хочется лишь сильнее зажмуриться, хотя толку от этого меньше нуля — перед глазами всё ещё дурацкий пирсинг на брови, чёрная длинная чёлка набок, лёгкая полуулыбка на пухлых губах. Феликс считает до десяти, отчаянно добавляет одиннадцать и распахивает глаза.       У Чанбина в одной руке самокрутка, в другой зажигалка, которая срабатывает только после четвёртого прокручивания колёсика. Он закуривает и выдыхает мутный дым, отравляя свежий воздух.       — А ты? — наугад спрашивает Феликс, ведь уже и подавно не помнит, о чём шёл разговор. Ему просто нужно отвлечься, заговорить хоть о чём-нибудь, потому что Чанбин, затягивающийся самокруткой — зрелище не для слабонервных.       — Минхо пригласил, — в тон Феликсу отвечает Чанбин после очередной затяжки и протягивает папиросу. — Хочешь?       Феликс сомневается, ведь курить-то он не курит, но выглядит это до жути соблазнительно, особенно в руках Со Чанбина — сейчас бы схватить, затянуться так, чтобы едкий никотин заполнил все лёгкие вместо некогда желанного кислорода. И Феликс почти тянет руку, но вовремя даёт себе мысленную пощёчину.       — Нет, спасибо.       — А так?       Он не успевает среагировать, когда горячая ладонь Чанбина ложится на его щеку, а их губы соединяются.       Первое, о чём думает Феликс — сумасшедший контраст. Ещё секунду назад он был похож на ледышку, а сейчас буквально сгорает в тех местах, где Чанбин касается его: щёку жжёт, а от губ по всему телу разливается тёплая волна, поселяет трепет в каждой клеточке, кажется, все внутренности переворачиваются вверх дном и дышать нет сил. Чанбин раздвигает губы Феликса своими и выдыхает горький туман. Феликсу ничего не остаётся, только кое-как вдохнуть, принимая в себя дым, будто вместе с этим приняв частичку Чанбина. В горле начинает саднить, но неторопливые поглаживания большим пальцем по щеке не оставляют мыслей ни для чего другого. Весь Феликс сейчас — комок нервов, отзывающийся на любое, даже случайное, касание. Он широко распахнутыми глазами глядит в чанбиновы — тёмные, глубокие, таящие что-то загадочное, и находящиеся настолько близко — лицо Чанбина в паре сантиметров от Феликса, он не отстраняется, смотрит в ответ внимательно, и чуточку обеспокоенно, касается аккуратно, бережно, боясь спугнуть.       — Ты странный, — говорит вдруг, улыбается слегка, пальцем ведёт от щеки выше, на скулу. — И у тебя веснушки.       И Феликс честно не знает, как реагировать на вот это всё, потому что человек, говорящий сейчас о странности — самый странный из тех, кого Феликс встречал. Начиная внешностью, заканчивая поведением — Феликсу бы держаться подальше от таких, но отчего-то тянет ближе, глубже, окутывает чужим запахом и лишает сил на сопротивление. Внимание снова привлекает штанга в брови, и Феликс ловит себя на мысли, что хочет такую же. А ещё ухо проколоть, губу, сделать что-нибудь, чтобы стать хоть на чуточку другим, похожим на Чанбина, чтобы кто-то сходил с ума по Феликсу так же, как он по этому странному парню. И дело на самом деле совсем не в каком-то пирсинге, а в самом Чанбине, Феликс знает это и понимает, чувствует. Растворяется в воздухе, подобно сигаретному дыму, не оставляя после себя ничего.       Чанбин делает новую затяжку, секунду медлит, прежде чем приблизиться, а Феликс уже сам губы приоткрывает, впуская в себя. В этот раз следом за дымом в рот скользит мокрый язык, Чанбин углубляет поцелуй, выбивая почву из-под ног. Феликс несмело отвечает, переплетая их языки — чувствуется лёгкий привкус алкоголя, и вперемешку с горечью папиросы и запахом Чанбина это похоже на какой-то наркотик, потому что в голове мгновенно мутнеет и кружится. Чанбин очень вовремя обнимает его за талию, ведь без опоры Феликс точно рискует свалиться на пол. Он буквально виснет на Чанбине, опуская руки на плечи, поглаживает шею, пока Чанбин прижимается ближе и делает шаги, вынуждая Феликса отступать назад, к стене. Спустя пару секунд его лопатки упираются в шершавое покрытие, а Чанбин, подхватив под мышками, приподнимает над землёй и проскальзывает меж разведённых ног.       Феликс сгорает. Чанбин слишком близко, сжимает ягодицы, проходится мокрыми поцелуями по шее, словно выжигая дыры на коже. Каждое его действие отдаётся невыносимой тяжестью в паху, температура достигает предела, и Феликс не может сдержать хриплый стон — чужая ладонь обхватывает сквозь ткань джинсов возбуждённый член. Чанбин сам дышит тяжело, через раз, прерывается и смотрит Феликсу в глаза.       — Я хочу тебя, — шепчет еле разборчиво, но Феликс понимает, понимает, потому что:       — Я тоже.       Он сам ведёт Чанбина сквозь несколько комнат, туда, где через зеркальную перегородку с прихожей находится небольшая гардеробная. О ней знают немногие друзья Минхо, и сейчас она оказывается как никогда полезным изобретением. Парни стараются не попасться никому на глаза (Минхо особенно), хотя это не оказывается сложной задачей — половина присутствующих уже в отключке, второй же вряд ли есть дело до происходящего вокруг.       Феликс пропускает Чанбина первым, двигая зеркальную дверь, а когда втискивается сам — тут же попадает в тёплые объятия. Чанбин утыкается носом в шею, шумно вдыхает, а затем прикусывает ключицу. Феликс хочет визжать как школьница, ведь ему никогда ещё не было так хорошо. Малая доза отравленного дыма, по-видимому, сильно действует на непривыкший организм, потому что Феликс едва ли контролирует свои действия — на автомате цепляется пальцами за кожанку и стягивает с чужих плеч. В происходящее верится с трудом, но пути назад нет, его не было ещё тогда, когда Феликс впервые встретился с темнотой чанбиновых глаз.       Когда с него исчезает собственная одежда, Феликс заметить не успевает, так же, как не успевает отвечать на все беспорядочные поцелуи. Он снова оказывается на руках у Чанбина, запускает пальцы в чёрные волосы, оттягивает, открывая доступ к шее, прикусывает кожу в нескольких местах. Чанбин посмеивается тихо, а затем аккуратно укладывает Феликса на пол, нависая сверху. Ковёр немного колет спину, но Феликс забывает об этом мгновенно — Чанбин обхватывает его член ладонью и начинает уверенно надрачивать, одновременно проникая языком в рот. Сочетание безумное, крышу сносит окончательно, а последние адекватные мысли покидают голову тут же, уступая место низкому мычанию и стонам. Феликс поглядывает из-под опущенных ресниц и отмечает, что холода давно нет — вместо него от каждого взгляда Чанбина бросает в жар, и наверняка температура внутри Феликса поднялась как минимум до градусов сорока. Чанбин снова целует, теперь нежно и как-то трепетно, совершенно контрастно тому, что было до, и скоро Феликс понимает причину резкой перемены — Чанбин проникает пальцами внутрь. Он на секунду меняется в лице, хмурит брови.       — Ты что, не..? — осекается, а в глазах читается замешательство.       — Всё нормально, — заверяет Феликс, успокаивая скорее себя, и повторяет более уверенно. — Всё нормально.       Чанбин медлит, но потом с неуверенностью возобновляет движения, неспеша растягивая. Он заметно напрягается, следит за лицом Феликса озабоченным взглядом, не упуская любой эмоции, целует бережно, нежно, будто пытаясь забрать дискомфорт, но Феликс всё равно морщится. Это длится вечность — так думается Феликсу, прежде чем он, наконец, чувствует заполненность. Чанбин входит очень медленно, давая привыкнуть к ощущениям. Феликс смотрит по сторонам, отвлекает внимание хоть чем-то от боли, и удивлённо ахает. Только сейчас замечает небольшие серебристые колечки в сосках Чанбина.       Глядит заворожённо, и думать больше ни о чём не может, потому что у Чанбина чёртовы колечки в сосках.       И это как-то запредельно (хотя куда уже), совсем не по-правильному, и в жизни Феликса первый раз. Не то чтобы он не знал, что такое может быть, но чтобы вот так, перед собой, в реальности... Феликс не сдерживает секундного желания и протягивает руку, касаясь пальцами, а затем, осмелев, поддевает одно из колечек и оттягивает. Чанбин дёргается, стонет глубоко, гортанно, и, наконец, входит на всю длину. Опускается, оставляет невесомый поцелуй на губах Феликса, и начинает двигаться. Боль всё ещё не отступает, Феликс терпит, закусывает губу, смотрит вперёд, прямо на серебристые кругляшки. И думает о том, что хочет себе такие же.       Постепенно толчки ускоряются, становятся жёстче, глубже, и до Феликса наконец-таки доходит наслаждение — он подмахивает бёдрами в такт, отвечает на редкие смазанные поцелуи и удивляется, как до сих пор существует, хотя растворился ещё там, на балконе. Чанбин всё ещё кажется каким-то нереальным, вымышленным, от того, что слишком идеален, по мнению Феликса. Каждый его жест, каждый стон, срывающийся с приоткрытых губ, — всё это завораживает, затягивает, будто в трясину, из которой не выбраться.       Оргазм накрывает неожиданно, вместе с чужим именем, срывающимся с губ. Феликс громко стонет, забывая о том, что их могут услышать снаружи, обнимает чанбинову спину и прижимается сам, не оставляя пространства между телами.       Когда успевает кончить Чанбин, Феликс может только догадываться, глядя на вязкую жидкость на своём животе. Чанбин отстраняется и ложится рядом, тяжело дышит, восстанавливая дыхание, а Феликсу не помешало бы восстановить свою жизнь после такого. Он поворачивается к Чанбину, изучает профиль, небольшие чёрные гвоздики в ухе, как уже делал раньше, находя всё больше деталей. Плохой парень Со Чанбин перестаёт быть настолько плохим, особенно когда начинает приглушённо смеяться, поглядывая искоса.       — Напомни мне, чтобы я купил Минхо новый ковёр, хотя... — замолкает, бросает ещё один взгляд из-за плеча. — Вместе купим. Феликс теряется, переваривая последние слова, думает о том, можно ли считать их надеждой на что-то, или это просто шутка, а пока он размышляет об этом, Чанбин перекатывается на бок и сгребает его в охапку, тычась носом в шею. Мурашки бегут по всему телу от близости, Феликс несмело обнимает в ответ и приходит к единственному, по его мнению, верному выводу — принять приглашение Минхо было не такой уж плохой идеей.