Под качелями растеклась лужа

      Под качелями растеклась темная лужа. Угрюмый дворник выметал из неё мусор. Весна неотступно вторгалась в город, но дуновение ветра всё ещё было морозным, пронизывающим. Есть вещи, которых никогда не следует делать. Например, в конце марта так опрометчиво выходить наружу без шапки.       Впрочем, это было лишь фантомное замерзание. Сегодня был день её похорон, и ни её тело, ни отдельное от него сознание не могли испытывать холода. Это была лишь рефлекторная реакция на видимую зыбкость, густую серость просыпающейся ото сна природы.       Что она помнила? Немногое. Помнила, что делала до, и помнила, что видела после. Но мгновенья самого умирания вспомнить не могла. Вероятно, потому что смерть на самом деле являлась ничем. Пустое, лишенное звука, цвета, движения, тела, запаха ничто. Вот она вдавила педаль газа, опрокидывая стрелку спидометра до недопустимых девяноста километров в час, чтобы успеть проскочить тесный перекресток в последние мигания зеленого. А вот её покореженная машина, опрокинутая на бок, с возмущенным металлическим визгом по инерции скользила по асфальту.       Она не помнила столкновения, но понимала, что оно было — видела смятую морду темного микроавтобуса, россыпь прозрачной крошки его выбитого лобового стекла, обмякшую на руле выстрелившую подушку безопасности. Вопреки обычаю она оказалась не пристегнутой — поездка предполагалась непродолжительной, две минуты туда, две минуты обратно по хорошо знакомым до мельчайших подробностей улицам. Было в этом что-то занимательно ироничное: умереть в квартале, помнящем её рождение, её неспокойное детство, трудную учебу в школе и два пожертвованных в угоду родителям года на обучение в местном институте.       Эти качели, отражающиеся в темной неспокойной воде лужи под ними, покосившиеся, надрывно скрипящие, поеденные ржавчиной и оттого слишком тугие для раскачивания, были едва ли не последним аванпостом её детских воспоминаний о дворе. За эти два десятилетия, что она здесь не жила, так много всего изменилось. Вместо груды песка, вываленной на окраине двора для использования в постройке — теперь уже вытянувшейся ввысь — девятиэтажки, был заасфальтированный квадрат строго распределенной между жильцами парковки. Старое, устало покосившееся дерево, чья густая крона укрывала их от солнца, дождя и посторонних взглядов, было спилено, а пенек — выкорчеван. Проеденные ржавчиной старые двери, ведущие в прятавший их во время игр в казаков-разбойников подвал, были заменены на надежно запертые новые, крепкие.       Катаясь на чужом велосипеде, — ну пожалуйста-пожалуйста, я только до последнего подъезда и обратно — пугая забредших из чужого двора мальчишек лихо вырванным с корнем кустом крапивы, раздирая в кровь колени и локти, упрашивая маму скинуть с балкона бутылку воды, она не думала о смерти. Она вообще о ней никогда не задумывалась. Нет, ей было известно, что смерть существует, она понимала сам принцип её действия и даже могла насчитать некоторое количество людей, которых знала лично — к счастью, не очень близко — и которых не стало. Но она никогда не допускала мысли о том, что и сама однажды перестанет существовать. И теперь она испытывала… обиду, досаду, разочарование. Злость. Почему никто никогда не предупреждал её, что умереть — так просто?       Она пристегивалась, потому что так было положено и потому что машина истошно пищала, напоминая о ремне безопасности. Она предпочитала не превышать скорости — и вообще не нарушать — потому что это было чревато штрафами, дорогостоящими авариями, травмами, на сам конец. Но смерть?       Она боялась летать и напрягалась, нервно хватаясь за подлокотники, когда самолёт проваливался вниз, снижаясь для посадки. Она сжималась в кресле в скоростных поездах, когда на поворотах те кренились так ощутимо, что линия горизонта за окном вдруг подскакивала. И, конечно, совершенно объективно она знала, что автомобиль — самый опасный, самый смертоносный вид транспорта. Вот только в машине — своей, родной, пахнущей любимым ароматом и иногда острой спиртовой отдушкой омывателя стекол — ей было спокойно. За рулём она имела власть над везущим её вперед механизмом, и это дарило обволакивающее ощущение контроля над всем происходящим вокруг. А оказалось — ничего подобного.       Несовместимые с жизнью травмы, так сказал дежурный врач в приемном отделении больницы, куда её доставили никуда не торопящейся каретой скорой помощи. Несовместимые травмы, смерть наступила мгновенно. Множественные разрывы внутренних органов, — брюшной полости и легких — переломы конечностей, тяжелый ушиб позвоночника, тяжелая черепно-мозговая травма, тяжелое повреждение дыхательных путей вследствие сильного повреждения шеи. Тяжелое, тяжелое — это даже звучало предельно тяжело. Но на самом деле всё было довольно просто. Умирать оказалось делом исключительно легким. От неё, собственно, ничего и не потребовалось, кроме присутствия.       Она отвернулась от поникшей фигуры дворника, взбалтывающего метлой воду. У подъезда тоже расползлась лужа. Неглубокая, похожая на чернильную кляксу. С последней ступеньки, с самого её края, с крошащегося бетонного ребра в лужу соскользнула нога. Темная вода возмущенно плеснулась на носок ботинка, а затем частыми невысокими волнами покатилась прочь. Рядом с ботинком в лужу упал прозрачный клочок целлофана, а следом — комок фольги; щелкнула зажигалка. Она подняла взгляд.       Он стоял, не заботясь о волнующейся вокруг его обуви влаге, и ладонью заслонял пугливый огонёк. Он уверял её, что бросил курить, а ещё учил всегда доносить мусор до урны, поздравлять маму с восьмым марта, хвалить бабушкины пирожки, плавать, надевать шапку, пристегиваться в машине.       — Папа?       Между бровей запали две глубокие вертикальные морщины, он протяжно всхлипнул и закрыл лицо ладонью. В последний раз он был здесь два десятка лет назад, ещё когда в углу двора не распласталась асфальтированная парковка, а качели не скрипели так устало.       Есть вещи, которых никогда не следует делать. Например, проскакивать перекресток на желтый.       — Прости.