vivid

kiss me like i am the center point of gravity and you are falling into me like my soul is the focal point of yours. Rupi Kaur

×

— Ты ведь знаешь, я люблю её. — Да, папа. — Я всегда любил её. — Я знаю. — Но она так не думает. Я сам виноват, я сделал много… много нехорошего. — М-м. — Но я люблю её. — Знаю, папа. — Ты же не думаешь, что я пьян? Я не пил. Нет. — Нет, я не думаю. Не думаю так. — Не говори ей об этом. — Не скажу. — Не поздравляй её. Не говори, что я сказал это всё. Просто знай. — Хорошо, я не скажу ей. — Не скажешь? Нет, скажи. Но не так. Поздравь её. — Ладно… поздравлю. — Но не от моего имени. От имени… от имени моей семьи. Как-то так. Не говори, что я люблю её. — Хорошо. Ладно. — Я сам виноват. Она меня никогда не простит. — Ничего. — Если бы я не любил её, тебя бы не было. А ты есть, Хиро. Так что я люблю её. — Я знаю. Знаю, папа. — Хорошо. Поздравь её. — Обязательно. — Но не поздравляй её… так. — Не буду. — Спасибо. Ладно, иди к ней. Всё хорошо? — Порядок. — Точно? — Порядок, папа. — Всё, ладно. Всё. Увидимся. Я люблю её. Я люблю тебя. — Я тоже. Пока. Ханамаки сбрасывает, прячет телефон в карман. Тушит газ под чайником, разливает кипяток по стаканам. Их трое: он, мама и Матсукава. Из гостиной слышны голоса — любимые, любимые, любимые. Матсукава пришел часа два назад — весь такой красивый, по классике: узкие черные брюки, бледно-фиолетовая рубашка, закатанные рукава. И цветы. Пионы. Знает, как ей понравиться. Знает, как понравиться Ханамаки. — Кто нарежет тортик? — Ханамаки осторожно ставит на стол поднос со стаканами. — Матс, давай ты. — Он испачкается, — протестует мама и тянется к ножу, — а я этого не переживу. — А, что вы, — Матсукава встает, мягко отбирает нож, — давайте я. Ведь Макки хочет. Ханамаки смотрит, готовый закатить глаза. Но закатывать глаза он не любит. Только расставляет стаканы и улыбается — ядом. — Я счастлив, — вдруг говорит он. Матсукава замирает. — Звонил твой отец? — спрашивает мама и крадет с края кусочек шоколада. — Да, но я просто, — Ханамаки следит, как Матсукава медленно и ровно разрезает торт. — Кстати, он просил поздравить тебя. Мама отпивает вина вместо чая. — От имени его родных, — добавляет Ханамаки. — Знаете, — вмешивается Матсукава, перекладывая торт на одну из тарелок, — у меня для вас подарок. — Цветы — не подарок? — удивляется Ханамаки и уходит на кухню с подносом. Когда он возвращается, Матсукава уже доедает первый кусочек, а мама протягивает Ханамаки серебристую цепь с кулоном в виде застекленного кольца. Внутри желтая ромашка. Как раз для мамы. Под ее светлые волосы, под очки в голубой оправе — под яркую помаду, которую она так любит. Под родинку у губы. Под улыбку и тонкие руки. — Тоже хочу такую, — улыбается Ханамаки. Матсукава зевает, помогает маме застегнуть цепочку. Она встает и обходит стол, Матсукава смотрит. Ханамаки тоже смотрит: красивая. Красивые стрелки, морщины вот в глаза не бросаются. Высокий начес и челка набок. Заколка в форме бабочки. Она наклоняется, целует Матсукаву в щеку и просит: — Давайте выпьем еще. Ханамаки разливает вино себе и Матсукаве и тоже почему-то встает. Мама тянет Матсукаву за локоть, поднимая его, встает между ним и Ханамаки и обоих обнимает за талию. — Мои мальчики, — выдыхает она, — я люблю вас. Каждого. Спасибо за подарок, милый, — подмигивает Матсукаве, щипает Ханамаки в бок, — а ты, Хиро, позаботься о нашем мальчике, пока меня не будет. — Ты уходишь? — Ханамаки трется щекой о её плечо, голое, острое. — Конечно, — она отпускает их, тянется к бокалу, — или вы думали, я нарядилась так для вас? — У вас красивое платье, — Матсукава тоже поднимает бокал, — за что хотите выпить? Мама как-то грустно вздыхает. — Не знаю, — говорит она, — давайте просто выпьем. Хотя бы за то, какие вы сегодня красивые. — Мы, — исправляет Ханамаки и пьет. После звона бокалов. После вызова такси. После споров, какие туфли больше подойдут к платью. После выбора парфюма. Уже у выхода мама бросает: — Буду поздно! — У кого мне тебя искать? — смеётся Ханамаки. Но она не отвечает, хлопает дверью, и Ханамаки прислушивается к стуку её каблуков — как она спускается по лестнице, как проходит возле ограды с цветами. Он возвращается в гостиную, небрежно задевая Матсукаву плечом. Тот хватает его за запястье: — Свидание? — Я с тобой не встречаюсь, — Ханамаки пожимает плечами. — Я про маму, — Матсукава идет за ним, снова садится за стол. Нарезает себе еще. — У неё есть парень? Ханамаки облокачивается о край стола, смотрит на Матсукаву пристально. Сломать бы ему подбородок. Или сделать хоть что-нибудь. Сделать с ним что-нибудь. — А ты что, собираешься делать ей предложение? — хмыкает он и придвигается — жалкие полметра между ними начинают душить. — Только если ты мне откажешь, — серьезно отвечает Матсукава. И тянет Ханамаки вниз, на себя, сажает на свои колени и жадно, глубоко целует в губы. Ханамаки отвечает так, будто этого и ждал весь вечер. Он ведь этого и ждал весь вечер. Матсукава залезает рукой под футболку, нежно щекочет лопатки Ханамаки кончиками пальцев и возвращается к пояснице. Целует шумно, со стоном, совершенно не зная, куда девать руки — куда девать свой язык — жаждущий, жаждущий, жаждущий. Любящий. Это так приятно чувствовать. Так приятно чувствовать. Ханамаки срывается — тоже на стоны, тоже — потому что быть с Матсукавой — это «быть» в сплошном совершенстве оставленных кем-то морей — когда эти крапинки в божьих зрачках только твои, когда эта кожа на сгибе локтей — твоя, тоже. Тоже. Тоже. Тоже. Ханамаки спешно справляется с ремнем на его брюках, расстегивает ширинку и давит на член под тканью трусов — Матсукава стонет — низко, хрипло, срываясь. Срываясь, чтобы дышать — и это так нравится. Так нравится Ханамаки. Он так нравится Ханамаки. Матсукава — быть с ним — это как быть искусством — в искусстве — целое, но такое делимое. Словно смотреть на старые фотографии. Слушать Моцарта или Баха. Утопать в Караваджо. Сочинять хокку. И просить бога, чтобы он спас их — просить, продолжая в него не верить. Ханамаки успевает отпрянуть, как только слышит стук каблуков в прихожей. Мама заходит почти сразу — улыбается неловко, останавливается у тумбочки у входа в гостиную и сгребает оттуда ключи с деньгами. — Забыла, — смеётся. Нервно. — Вы кушайте. Пейте. Ханамаки, лохматый и раскрасневшийся, молча кивает. Матсукава всё так же сидит к ней спиной, смотрит вполоборота, сцепив пальцы на расстегнутой ширинке и отвечает растерянным: — Да, вот, так. Она уходит. Матсукава поднимается, обнимает Ханамаки, зарывается носом в его шею и что-то бормочет. Ханамаки ничего не слышит. Не хочет, наверное. Всё ведь давно понятно. Она давно о них знает. Она ничего не сказала бы. Она их любит. Она… она… — Она ничего не видела, — врёт Матсукава. Врёт шепотом. И от этого его снова хочется целовать. — Да плевать. Я тебя хочу. Ясно? Ханамаки кивает, а потом растворяется — снова, и снова, и снова. Он бьётся, он мечется, молится даже — будто это кого-то спасет. Будто нужно кого-то спасать. Когда Матсукава прижимает Ханамаки к столу, а тот сползает на ковёр, вдруг становится понятно: это лишнее. Это спасение — лишнее. Всё так правильно. Так хорошо. У них с Матсукавой не будет детей, которым придется слушать то, что приходится слушать ему, Ханамаки. Что приходится до сих пор. С молчаливой войны родителей он смеётся — только смех отдается лезвием всякий раз — от такого не уберечь себя — ни запахом кудрей, ни пальцами на влажных губах и своими губами — на этих губах. Матсукава не спасает Ханамаки от папы и мамы. Наверное, так и должно быть. Наверное. И Ханамаки не солгал тогда. Он счастлив. Матсукава целует в шею, пытаясь расстегнуть на себе рубашку, но ничего не получается, он злится и неловко стягивает её с себя — одна из пуговиц падает на щеку Ханамаки и скатывается на ковер. Оба кое-как выползают из брюк, Ханамаки, все еще в футболке, переворачивает Матсукаву на спину и устраивается сверху — они толкают ножку стола, и бокал с вином падает рядом, задевает висок Матсукавы, обливая его лицо вином. — Больно? — Ханамаки целует его в висок, слизывает с щеки вино. Больно, наверное. — Не сильно, — Матсукава прижимает его за затылок, давит немного грубо. Ханамаки целует всё его лицо. Целует кудри. Целует. Много. Обхватывает в кулак член Матсукавы, проводит ниже. Медленно. Старается, чтобы нежно. Это сложно: дотянуться друг до друга всегда не терпится. Это ведь не Бог с Адамом с потолка Сикстинской капеллы. Это они. И им всегда — всегда удается дотянуться до божества — до божества — друг в друге.

×

— Тебе двадцать один, — напоминает Ханамаки. — Тебе тоже, — Матсукава невозмутимо завязывает кудри на макушке в хвостик, но резинка не держится, скатывается. — Я хочу быть красивой, Макки. — Маттсун, ты и так красивая. Матсукава отмахивается, потом достает из кармана заколку с розовым бантиком и кое-как закрепляет её у виска. Топчется в коридоре, оглядывает Ханамаки и выходит. Возвращается через минуту с небольшой картонной коробкой, закрывает за собой дверь. — Это тебе, — пихает коробку Ханамаки в руки, стягивает кроссовки, — сегодня буду твоей девчонкой, можешь трахнуть меня. В коридоре появляется мама: — О, Иссей, — на вид: удивление. По правде: ложь. Просто привыкла никого не смущать. — Это тебя сестрёнка так? — У него нет сестры, — Ханамаки проходит в гостиную, ставит коробку на письменный стол. — Мог бы подыграть, — жалуется Матсукава. Когда мама удаляется на кухню заваривать чай, Матсукава хватает Ханамаки за воротник старой поло и оттаскивает от коробки: — Ты сказал, она уйдет. — Не успела, — Ханамаки упирается ладонями в бока, — ты рано. Снова подходит к коробке, добавляет: — Да и все в Мияги знают, что я тебя… Осекается. — Люблю. Смешно выпячивает подбородок, потом открывает коробку. — Котёнок? — Ага. — Он живой? — Он просто спит. — Какое спокойствие. — Тебе нравится? — Ну, Матс, в моей жизни уже есть один черный и лохматый. — Я тебя вы… — Матсукава оборачивается в сторону кухни, вздыхает, — выброшу в окно, если ты не будешь о нем заботиться. Ханамаки тянется к спящему комочку, поглаживает его лапку. Котёнок не реагирует. — Уверен, что он живой? — Он просто спит. — Он любит спать? — Очень, весь в деда. — А кто его дед? — Куроо, конечно. — А, — Ханамаки снова тыкает в лапку, на этот раз котенок переворачивается, широко зевает, — а похож на тебя. — Ну, — Матсукава приобнимает Ханамаки, — я ведь его папочка. — Я тоже хочу быть папочкой. — Да мы оба — папочки. — Замечательный расклад. Потом Матсукава шепчет почти неслышно: — Я люблю тебя. Ханамаки его отталкивает, отшучивается: — «Люблю» — это вместо какого слова? — тоже шепотом. — Я серьезно, — говорит Матсукава чуть громче. — О…кей. — Если бы я не любил тебя, его бы не было. А он есть, Хиро. Так что я люблю тебя. Матсукава с этой заколкой выглядит совсем нелепо. С этими словами на языке — влюбленно. Обезоруживает. Ханамаки бросает усталое: — Ты как мой отец. И берет котенка на руки. Тот тянется к груди Ханамаки, цепляется коготками за поло и подбирается к шее, нюхает её. После слабого «мяу» Ханамаки визжит и едва сдерживается, чтобы не поцеловать Матсукаву. А потом всё-таки целует его. В щеку, совсем невесомо — над губой. Мама возвращается с двумя чашками: — Жасминовый, — замечает котенка в руках Ханамаки, — господи! Ставит чашки на стол, забирает котенка, играется с ним. — Теперь у меня три сына, — смеётся она, когда котенок пытается укусить ее палец. — Это внук, — Матсукава зевает, снимает с волос заколку. — Так, Макки, неси печенюшки, а я сбегаю в машину за рюкзаком, там корм для мелкого. Мама улыбается, возвращает котенка в коробку. Он тянет к ней лапку, когда она убирает руку. — Ты счастлив? — она поправляет сползшие к кончику носа очки, — я люблю тебя. Не дожидается ответа, берет с тумбочки ключи и кошелек и идет в прихожую, там сталкивается с Матсукавой, целует его в щеку. — Отдыхайте, — потом целует и Ханамаки. — Я буду до вечера. Уходит. Ханамаки запирает дверь, бросается на Матсукаву. Неловко ударяется носом о его нос, пробует его рот языком, спрашивает: — Зачем ты сказал это ей? — Потому что плевать, — Матсукава часто моргает, ресницами щекочет Ханамаки щеку. — Это моя мама. — И что? Она знает. Она знает, — Матсукава запинается, коротко целует Ханамаки, — мой отец тоже знает. И ненавидит тебя. И меня. А она тебя любит. И меня тоже любит. Мне плевать. На неё, на своего отца. И на тебя наплевать. Я хочу любить тебя. Я буду любить тебя, трахать тебя и снова любить тебя, мне плевать, я люблю тебя, я буду любить тебя, я буду любить тебя, Хиро. Хиро, Хиро, Хиро. Матсукава прижимает Ханамаки к стене, прижимается сам, нетерпеливо трётся о пах, просит: — Ты прости меня, это святое, это всё святое, но я ни во что не верю, не могу просто, Хиро, я только хочу тебя целовать, чтобы ты был во мне, чтобы ты был, Хиро, мне только это нужно, и пусть она знает, и он тоже, пусть привыкают, я буду любить тебя всё равно. Я буду любить тебя. Я люблю тебя. Ясно? Ясно, Хиро? Я люблю тебя. — Люблю тебя, — повторяет Ханамаки. И снова целует. Сказать ему нечего. Матсукава использовал все слова.

×

— Раздевайся, — требует Матсукава. Ханамаки слепнет. Смеётся. — Что? Матсукава привез его на отцовскую ферму — на отцовском авто — естественно, без отцовского ведома. Иваки, пшеничные поля, шесть утра, Матсукава, господи. Почему он так любит дразнить богов? Почему он так любить играть за них? Но ведь он не играет. — Раздевайся, — повторяет Матсукава. Ладно, наверное, иногда он играет. — Что? — Раздевайся. — Что? — Раздевайся. — Что? Они стоят в поле, пшеница царапает кожу выше колена. Ханамаки смотрит в сторону трассы — Матсукава припарковался у обочины, чуть смял траву. Как неосторожно. По ту сторону — сквозь толстые стволы деревьев — снова видна пшеница. Когда ехали, Матсукава сказал, там холмистая местность, так что легко упасть. Заросли дикие, их вскоре должны почистить. — Ладно, шучу, — смеётся Матсукава, больно хватает Ханамаки за локоть и тащит через деревья, к тем холмам. — Раздеваться будешь здесь. Ханамаки отпирается, проходит вперед. — Солнце, поле, цветов бы вместо пшеницы. Захотелось романтики? — Захотелось, — Матсукава стягивает футболку, — тебя. Ханамаки тянет к нему руку, хочет дотронуться до смуглой кожи на плечах, на груди, но Матсукава перехватывает его ладонь, просит еще раз: — Раздевайся. — Зачем? — Хочу смотреть на тебя. — Так смотри. — Смотрю, — он смотрит. Почти затравленно. Потом сам тянет на себя Ханамаки, прижимает к своей груди, вдруг снимает с него футболку, больно задев плечо. — Ну же, лучше ты сам, — и всё равно расстегивает ему шорты, — давай, Макки, сам. Ханамаки дрожит, вдруг становится холодно — холодно смотреть на Матсукаву, холодно его слышать, холодно, холодно, холодно — под солцнем, палящим вены, в выдуманных цветах — в жесткой пшенице и у барьера — там, где можно задеть друг друга. Любя. Так, чтобы нравилось. Чтобы не — нежно. — Ну же, — Матсукаве не терпится, он помогает Ханамаки снять шорты, горячо дышит в шею. — Господи, я хочу тебя. Господи. Макки, я так хочу тебя, Макки, господи, он простит меня? — Твой отец? — Бог. — Попробую отсосать ему. И Ханамаки наклоняется, спускает джинсы с его пояса вместе с трусами, берёт в рот головку. Вбирает в себя, пытаясь, чтобы полностью, пытаясь, чтобы нежно. Они не умеют нежно. Им всегда — им всегда не терпится. Он чувствует, как дрожат ноги у Матсукавы, слышит, как он хрипит, как не сдерживается, стонет — как давится воздухом, сжимая руки на плечах Ханамаки. Ханамаки встает, ведет рукой по его члену, сам мокро целует в подбородок, и сперма Матсукавы пачкает бедро Ханамаки и его бельё. Оба смеются. Матсукава, обессиленный, падает на Ханамаки, и тот отступает на шаг — они откидываются на пшеницу, спотыкаясь в том месте, где земля плавно переходит в неглубокую яму. — Больно? — Не совсем, — врет Ханамаки, — слушай… Он не может. Не может сказать еще — Матсукава давит на его пах, потом проводит ладонью по члену и ускоряется. — Слушай, этот твой… бог, — Ханамаки шумно вдыхает воздух, — это ты… сам. — Надо же. — Да… Еще несколько толчков в его ладонь — и Ханамаки кончает. Он тянет ленивое: — Боже. — Да? Прыскает, толкает Матсукаву в плечо. — Тебе ведь было плевать, так что не думай, что подумает бог. — Он подумает плохо. — М-м. — Просто я не люблю себя, — Матсукава сползает с Ханамаки, откидывается на спину, — но меня любишь ты. — И моя мама. — О, а еще наш сын. — Точно. — Как назовем его? — Что, если назвать его Матсуханой? — Извращенец, — корчится Матсукава. Ханамаки поворачивается к нему спиной, и Матсукава вдруг обнимает его. Ханамаки чувствует бедрами его член, спиной — горячую грудь, шеей — губы, и замирает: это так нежно. Так нежно, господи. А они не старались даже. Они не старались. Ханамаки не знает, сколько они так пролежали. Матсукава гладит его бок, бедро — привстает и обхватывает ладонью колено, потом тянется к своим джинсам — они запутались в ногах, выползти бы из них — нет, не до этого. Он достает из кармана тюбик и презервативы. — М-м, — Ханамаки кусает губы. Сначала свои, потом — Матсукавы. У них есть еще немного времени. С трассы их не увидеть, но если приблизиться через поле — пропали. «Плевать» — в голове, шепотом Матсукавы. У них ведь есть еще немного времени.

×

— Как его зовут? — Котик. — Ты назвал котенка Котиком? — удивляется папа. — Маттсун был не против, — Ханамаки убирает телефон с фотографией котенка в карман. — Главное, чтобы тебе нравилось. — Мне нравится, когда ему нравится. — Это всегда так? — Не припомню, чтобы что-то пошло не так. — Хорошо, — папа шагает по палате, внимательно разглядывая газету с кроссвордом, потом машет ею, — спасибо, теперь знаю, чем занять себя. — Тебе нужно нормально питаться. — Конечно. — Ты много пил? — Нет. — Почему ты никогда не говоришь правду? — Иногда говорю. Ханамаки откидывается на спинку стула, пальцами стучит по столу. Палата у папы светлая, даже уютная — Ханамаки тут комфортно, почти хорошо. — Что говорит врач? — Жить буду. — Папа. — Нужно смотреть за собой. — Ты будешь смотреть за собой? — Честно? — Да. — Буду. Ханамаки только качает головой. — Ты всегда на её стороне, — папа садится на койку, разглаживает на себе футболку, — она вот тоже не верила. — Хочешь поговорить об этом? — Не знаю. В палату входит медсестра с тележкой и подносами. Раскладывает для папы приборы, подает обед: горячий рис, мясные шарики и вареные овощи. — Хочешь? — предлагает папа. — Нет, — Ханамаки молится, чтобы живот не заурчал. Расправившись с рисом, папа вдруг спрашивает: — Ты счастлив? То же Ханамаки слышал от мамы. Только она не ждала, что он ответит. А папа ждет. Они разные. И это нормально. — Я счастлив, папа. — Котик, значит. — Да. — Потому что твой Маттсун не против? «Твой Маттсун» прозвучало не брезгливо — браво. — Наверное, поэтому. — Не хочешь, чтобы у тебя была нормальная семья? — Ты показал мне хороший пример нормальной семьи. Папа отводит взгляд, Ханамаки больно. Он не хотел. Или хотел. — Прости, папа. — Это ты должен простить меня. — Тебе кажется, ты должен… должен поговорить со мной об этом, потому что ты мой отец. Но я… я счастлив. Для роли хорошего отца ты мог бы сделать для меня одно: уважать меня. И его. Я даже не прошу любить его. Только уважение. Ладно? — Уважение, — соглашается папа, — я делаю это не для роли. — Хорошо. — Помни это. — Я помню, папа. Мне пора. Но я зайду к тебе завтра. — Если хочешь. — Я хочу. — Купи еще несколько кроссвордов. Уже у выхода Ханамаки слышит спокойное, даже теплое: — Я люблю тебя. — Я тоже, — бросает он и уходит.

×

Матсукава не может — не может не целовать. Ханамаки это так нравится. Он целует веки Ханамаки, целует его ладони — линию жизни — та расходится и прерывается. Целует так, словно рискует оказаться отвергнутым. Будто боги — зачем-то, забавы ради, наверное, — снизойдут до них и отберут у него Ханамаки. Он давит на Ханамаки собою, припечатывая его к сидению отцовского авто, смеётся в губы: — Я разговаривал с онигири. Ханамаки толкает его, потом снова целует, потом снова толкает, и снова, и снова, и снова. — И что ты узнал от онигири? — Узнал, что тебе нравится, когда я трахаю тебя. — Мы занимаемся любовью, — наигранно возмущается Ханамаки. — Чушь, — скалится Матсукава, — мы трахаемся, или ты не веришь онигири? Они закинулись. Чем-то. Ханамаки не помнит, это был порошок, Куроо дал Матсукаве, — потом в нос, резко, несколько вдохов — стало хорошо. Матсукава довез их до дома Ханамаки — кое-как. Теперь нужно выбраться из машины, пока прохожие не застукали, и сделать вид, что они нормальные. Телефон в заднем кармане завибрировал: мама. Ханамаки отвечает: — Да? — Почему не заходите в дом? — Мы целуемся. — Хиро, ты в порядке? — Я люблю, мама. — Любишь? — Тебя. Конечно. Вдруг приходит звонок и на телефон Матсукавы, тот размахивает им перед его лицом. Ханамаки кое-как всматривается в номер, узнает в нем папин. — Мама, жди, у меня папа на линии. Ханамаки прикладывает мобильник Матсукавы к левому уху: — Папа. — Забыл сказать, чтобы ты завтра приезжал до полудня. Мама спрашивает: — Что он хочет? — Блин, — теряется Ханамаки, не зная, кого слушать. Папа напоминает: — До полудня, кстати, я хотел поговорить с Матсукавой. — Господи, — Ханамаки отворачивается от Матсукавы, который вдруг снова полез целоваться. — М-м-м, — отворачивается неудачно, — па… ма… Мама недовольно вздыхает: — Договори со мной, а потом уже общайся со своим отцом. Папа всё продолжает: — Хиро? Передай Матсукаве. Как объяснить папе, что еще немного — и Матсукава отсосет Ханамаки прямо в машине? — Папа, он за… Матсукава хватает трубку, и Ханамаки слышит, как папа говорит ему что-то. — Мама, мы скоро, — он сбрасывает, прислушивается. Перед глазами плывет — плывут черные кудри, улыбка на красивом лице, губы. Губы, которые говорят: — Да. Да. Обязательно. Да. Хорошо. Да. Хорошо. Да. До свидания. Матсукава пихает телефон в бардачок, снова целует Ханамаки — мокро, шумно, он весь дрожит. — Что он хотел? — Не помню, — Матсукава смеётся, — кажется, сказал, что отрежет мне яйца, если я тебя обижу. Ханамаки отстраняется, спрашивает неверяще: — Так и сказал? — Типа того. — А еще? — Чтобы я нашел работу, нужно нашего ребенка обеспечивать. — Ложь, — смеётся Ханамаки. — Позвони и попроси его подтвердить. Ханамаки смотрит на нависшего над ним Матсукаву и понимает — они пропали. Потому что плевать. Так хорошо. И так правильно. — Знаешь, что я об этом думаю? — Матсукава проводит носом по подбородку Ханамаки. — Знаешь, Хиро? — М-м? — Нужно слушаться онигири. Я буду любить тебя, и буду трахать тебя, и буду любить тебя. Снова. Снова. Снова. Он кусает нижнюю губу Ханамаки. Выходит больно. И нежно. Он прав. Нужно слушаться онигири. И любить друг друга. Им так нравится любить друг друга. Любить больно. И нежно.