Разделённый на двоих

Говорят, в Королевской Семье от босса к боссу наследуется некий дар, интуиция. Не простая чувствительность к различного рода событиям в будущем, а нечто… более тонкое, мистическое в некотором роде. Не предсказания или видения, а знание конкретного события за некоторое время до его свершения. Занзас прикрыл глаза. Веки жгло раскалённое до кроваво-красного пламя, обратившаяся этим пламенем воля. Под гнётом гула ревущего огня, голодным зверем рычащего обвиняюще: Это всё твой эгоизм!

Это он!

Это он виноват!

Ты сам виноват!

Ты! Только ты!

Никчёмный!

Ублюдок!

Не достоин!

Не достоин!

Скайрини только крепче стискивает зубы и сжимает ладонями виски. Хочется во всю глотку заорать: «Хватит!»

Не достоин.

Знай своё место.

Ты никто.

Тимотео кормил его сказками с самого его появления в особняке. Занзас хорошо помнил тот день: пасмурно, мрачно и сыро. Тёплая старческая ладонь и добрая приветливая улыбка, от вида которой блевать тянуло. Занзас запомнил узловатые пальцы матери, что сдавливали его плечи до мерзких синяков и подталкивали вперёд, к достойному будущему. Не такого желала ему свихнувшаяся мать. Не такого она желала. «Ты мой Наследник, Занзас. Когда-нибудь ты возглавишь Вонголу.»

Ложь.

От начала и до конца.

Голоса, шёпот, крики, дикий злорадный хохот и низкий гул ревущего пламени, раздирающего кожу уродливыми ранами. Занзас так устал от этого. Он почти и не слышит ничего, оглохнув от бешеной какофонии звуков и ослепнув от лезущего в глазницы жара. — Не достоин? Наполненный холодной злостью шёпот заставляет остальные затихнуть на несколько мгновений и тут же вспыхнуть с новой силой, шквалом обрушиваясь на измождённое сознание. — Да заткнитесь уже, — Занзас огрызается вяло. Во всём теле слабость, глаза печёт жаром. Казалось, он совсем уже привык к жгучему Урагану, пробившему огромную, залитую магмой брешь в небесной гармонии. — Тебя ждут. Этот голос был другим. Если злые и желчные тени говорили по большей частью взрослыми голосами, то этот был ребячьим. Детским. Тихим, тонким, непривычно мягким и спокойным. Успокаивающим, льющимся холодным мёдом за шиворот в этом пекле. Он подавлял другие, вынуждал их исчезнуть, сгинуть в Посмертной воле, обратившейся голодным адским огнём, не щадящем никого. Даже собственного хозяина. — Тебя ждут снаружи, Занзас. Маленькая — неожиданно материальная — ладошка ложится на плечо сжавшегося на полу Скайрини. Тот крупно вздрогнул и наотмашь влепил кому-то пощёчину, особо не мешкая. Глаза удалось продрать удивительно быстро, лишь от ярких кроваво-багряных красок их резало до слёз. Резкий звук соприкосновения кожи с кожей повис в густом кисельном воздухе, будто застыл в желе. Взъерошенный ребёнок шарахнулся об пол от силы удара, но не издал и звука. Даже удара тела об пол слышно не было. Ребёнок лишь кривил разбитые губы в понимающе-снисходительной гримасе и разглядывал собственную кровь на пробитой насквозь груди. Миниатюрная накрахмаленная и отглаженная рубашка сочилась кровью, расцветая огненной хаганбаной, спускающей паучьи лапы к низу белоснежного полотна. Счёсанные острые коленки, ссадина на всю щёку и разбитые фиолетовые губы, за которыми прячутся окровавленные зубы. И странгуляционная борозда повыше совсем немного выпирающего кадыка, синюшная, пожелтевшая по краям. Разодранная грубой верёвкой и явно понесшая смерть или агонию от мучительно-долгой пытки асфиксией. Занзасу хотелось заорать на него, чтобы тот убирался подальше. И одновременно с тем — прижать к себе как единственное материальное в этой чёртовой вечной Колыбели, где заместо убаюкивающей песни в уши лился раскалённым металлом злой ядовитый шёпот. Наверное, он уже сошёл с ума. Если раньше этого не сделал. В голове вертелся вопрос: «Ты в порядке?». Жалость внутри Скайрини ещё не увяла до конца, не исчезла, оставшись кровавыми пятнами на тающем стекле между безразличием и ненавистью. Но Занзас не решился озвучить его, проглотив слова вместе с вязкой горячей слюной, раздирающей иссушенное горло ржавыми гвоздями, прикипев взглядом к синеющей полосе на бледной детской шее. Ребёнок как-то резко переменился в лице. Он чуть дёрнул подбородком, задирая голову повыше, и внимательно осмотрел его. Под тусклыми светло-карими глазами были жуткие синяки то ли от недосыпа, то ли от прошедших давно побоев. Вообще, сам мальчишка странным был от и до. Навскидку не дашь и десяти, а может и того меньше. Девять, восемь… Занзас считать не брался. Мальчишка расслабленно сидел в той же позе, в которой шмякнулся на пол. Не было в его внимательном мягком взгляде ни осуждения, ни страха, ни чего-либо подобного. Только понимание и интерес. Дикий, жгучий интерес, подогреваемый гулом пламени позади мальчонки. Светло-карий обращается кислотно-жёлтым, сияющим на фоне багряно-алого зарева и разбитых в кровь губ. — Я в порядке. Голос у него отрешённый, окрашенный в слабое подобие признательности за интерес к своей персоне. Мальчишка безразлично повёл плечами и махнул окровавленной ладошкой, будто бы говоря «пустое». Занзас подметил, что на месте мизинца — кривой обрубок, сочащийся сукровицей. Но мальцу рука не доставляла ни малейшего дискомфорта. Он не морщился, не шипел, не стискивал зубы. Лишь расслабленно улыбался краешками разбитых губ и даже не пытался слизывать стекающую с подбородка кровь. — Какой нахер в порядке? — зло ощетинился Скайрини, поднимаясь на слабые ноги и опускаясь обратно, не в силах даже просто стоять. Сколько он провёл так, сжавшись в трусливый ком в своём личном филиале Ада? — Ты видел себя? На тебя смотреть жалко. Мальчишка продолжил улыбаться, только глаза чуть лукаво прищурил. Он казался на голову отбитым. Дурачком. Сумасшедшим, безнадёжно и бесповоротно лишившимся мозгов. Улыбающимся тому, что его нахер послали. — Я в порядке, Занзас. А вот ты… Мальчишка поднялся легко и непринуждённо, будто не было вывихнутой лодыжки, сбитых коленок и отрубленного (оторванного?) пальца. Будто не сочились кровью раны под накрахмаленной отглаженной практически безупречно рубашкой и следа от удушья на шее. Будто бы вообще ничего не было, кроме понимающей мягкой улыбки и снисходительного взгляда кислотно-жёлтых — некогда карих — глаз. Его окровавленная ладошка касается изодранной огненными языками щеки. Кожу щиплет и холодит чужое прикосновение, но Скайрини даже дёрнуться не может, словно его в какой-то момент парализовало неизвестным ядом. Он чётко ощущает липкость детской ладони на лице и стекающую густыми несворачивающимися каплями кровь. Она вязкой смолой стекает ему за шиворот, марает изъеденную пламенем — волей — рубашку. Занзаса колотит, но даже сглотнуть не получается. — Тебя ждут, Занзас, — мальчишка гладит чужие щёки, нежным, каким-то материнским движением проводя по затягивающимся ранам, и улыбается. Мягко, нежно, словно родному любимому брату. Занзас чувствует царапающую кожу кость обрубленного пальца, и его внутри выворачивает наизнанку, но он даже моргнуть не в силах. — Тебя ждут там, — мальчишка чуть заметно качнул головой куда-то в сторону, не определяясь с направлением, — снаружи. Не отпускают. Неужели… — он картинно задумался, в голос его проскользнули склизкие нотки сомнения и самую малость — презрения. — Неужели ты бросишь их? Леви, Маммона, Бельфегора, Луссурию. Скуало. Даже Скуало? Он смотрит пристально и цепко, не-детским серьёзным взглядом. Кислотно-жёлтый огонь в карих некогда глазах кажется панацеей. Панацеей, проводящей к излечению через смертельную агонию, выворачивающую внутренности и завязывающую узлами кости. Занзас в этих глазах видит собственную погибель. — Спи, Занзас, — мальчишка мягко целует его в лоб, оставляя на горящей коже склизкую вязкую кровь, и осторожным, плавным движением помогает ему лечь обратно на пол, устраивая его голову на своих сбитых худых коленках. — Тебе нужно набраться сил. У тебя впереди тяжёлое время. Голос мальца тихий, убаюкивающий. Он подобен колыбели, действующей похлеще наркотического снотворного во много раз. Смертельной дозой, искореняющей кошмары и боль. — Ты справишься, Занзас. Засыпай. Тебе не о чем беспокоиться. Обо всём позаботится твой верный Хранитель.

***

Первый раз Скуало увидел искалеченного мальчишку, когда глаза открыл после долгой бессонной ночи. Это была первая неделя без босса. Суперби постоянно преследовали кошмары и Колыбель с зияющей темнотой внутри, затягивающей внутрь себя вслед за Занзасом, а потому он загружал себя работой по самые уши, выматываясь настолько, чтобы спать без задних ног. И без отваливающейся от мигрени головы. Мальчишка, перемазанный в крови и сочащийся этой самой кровью, заляпывал багряными пятнами пол и с интересом наблюдал за ним, чуть наклонившись к лицу. Первая реакция — Скуало закрыл глаза и обречённо произнёс на выдохе бесцветным голосом: — Спятил всё-таки. Не было ни криков, ни резких движений. Лишь смирение и полное принятие как факта. Мальчишку это позабавило. Когда Скуало решился снова открыть глаза, тот улыбался. Широко, искренне-весело растягивал разбитые фиолетовые губы в радостной улыбке. Суперби отмахнулся от своего видения и просто начал собираться на очередную миссию. Желудок был девственно пуст, но не подавал признаков жизни. Скуало наполнил его холодной водой из-под крана, когда умывался, и даже зубы чистить не стал, прополоскав сухое горло всё той же водой. Натянул мятую шинель, зачесал отросшую чёлку пятернёй и проверил меч. И продолжил изматывать собственный организм всё больше, подводя себя к грани вслед за Занзасом. Второй раз Скуало встретил мальчишку, когда уходил от преследования. Заказчик слукавил, указав втрое меньше людей в качестве охранников цели, чем было на самом деле. А потому Суперби пришлось в темпе вальса удирать и сглатывать горечь от проваленной миссии. Далеко не первой и не последней, как он думал. В кобуре болтался пистолет Скайрини в качестве напоминания о его, Скуало, бездействии. Он жёг грудь под шинелью и давил на лёгкие. Скуало загнанно дышал, горло драла сухость, а в ушах дробью колотилось измождённое сердце, доведённое до предела. Суперби нащупал рукоятку пистолета. Гладкий чёрный металл обжёг кожу, и пальцы будто примёрзли к нему. — Прости, чёртов босс. Кажется, вытаскивать тебя буду не я. — Ты. Дуло пистолета моментально метнулось в сторону мальчишки. Спокойного, по-прежнему истекающего кровью и сукровицей. Он стоял, чуть склонив голову к плечу, а потом мягкими лёгкими шагами направился к сползающему по стене от слабости Суперби. Голоса преследователей становились всё ближе и громче. Они отдавались топотом чужих ног и выстрелами по пустым окнам наугад. Долбоёбы. Ноги Скуало подкашивались, колени дрожали неизвестно от чего. Мечник просто рухнул на задницу и приложился головой о голую стену заброшенной стройки. Так, чтобы боль выбила эту рябь перед глазами и слабость из тела. — Он здесь! Чтобы придала сил идти до конца даже со съехавшими набекрень мозгами. — Он нуждается в тебе так же, как и ты в нём, Скуало, — мальчишка обхватил сжимающую пистолет руку Суперби и приставил к собственной окровавленной груди. И тихо, кривя губы в злорадной усмешке, искусительно прошептал: — Стреляй. Палец сам собой нажал на раскалённый чужим пламенем курок. Взрыв кроваво-рыжего пламени разорвал небо чернильным дымом и осколками битого стекла, пожирая преследователей оголодавшей Яростью Посмертной воли. Кислотно-жёлтые горящие глаза на фоне огненного зарева и чёрного столпа дыма въелись в память серной кислотой.

***

Мальчишка приходит каждый раз, стоит только открыть глаза. Он гладит его по щекам и волосам, тихо и неумело напевает колыбельные на иностранном тягучем языке и баюкает израненную льдом и пламенем голову Скайрини. Раны затягиваются неохотно, миллиметр за миллиметром, тягуче-медленно — Занзас чувствует каждый нанометр заживающей кожи. Его лицо заляпано чужой кровью и сукровицей, подсыхающий багряный слой царапает оголённая кость из оторванного мизинца мальца, но Занзасу уже плевать. Голоса и тени ушли, исчезли, сгинули в яростном пламени вместе с болью и слабостью. Теперь Занзас чувствует покой и сонливость. Рядом с этим мальчишкой его всегда клонит в сон, и он не противится. Послушно укладывает голову на сбитые коленки и закрывает глаза, слушая и про себя подпевая мотиву колыбельной. Малец улыбается мягко, как-то по-матерински, словно считает его своим ребёнком. И смотрит снова карими глазами с нежностью и пониманием. Он кажется пресловутой панацеей, исцеляющей от всего. Даже от смерти, которая горит в его глазах кислотно-жёлтым огнём. — Не страдай, заблудшая душа, Не гори в огне раскрошенных надежд, Не души себя обидами невежд И не пей с Виной на будершафт.

***

— Капитан, ши-ши-ши, — Бельфегор облокотился на спинку дивана позади Суперби и свесил руки по бокам от него, заглядывая через плечо в бумаги и чертежи, заляпанные тёмными разводами, похожими на кровь, на его коленях. — Когда будет операция? Принц устал ждать. Откуда Суперби достал эти чертежи — Бел просто не собирается спрашивать. Уже очень долго все документы и вещи капитана носят на себе багряные следы детских пальцев. И никто — никто — не задаёт вопросов, принимая это на уровне должного. Скуало нервно поджал губы и откинул чёлку с глаз, не отрываясь от бумаг. — Свали, мешаешь. — Ши-ши-ши, — Потрошитель оскалился, но послушно отошёл назад, покидая гостиную. Когда капитан работал, мешать ему было нельзя. Просто… нельзя. Каваллини дёрнул головой и погнался за мелькнувшим в коридоре силуэтом Маммона. В конце концов, капитан далеко не единственное развлечение в особняке. Мальчишка, пачкающий кровавыми разводами чертежи, перебирал листы один за другим под внимательным взглядом Скуало. Отпечатки детских пальцев нервными мазками рисовали языки кровавого пламени на белых листах. Мечник не мог не смотреть на них так же, как и на разбитые фиолетовые губы и оторванный палец (то, что от него осталось). — Здесь. Мальчишка обводит пальцем выдающееся по размерам помещение в подземельях вонгольской резиденции, оставляя красную метку, словно вычерчивая мишень. — Наследнику соответствующие покои, — со злой иронией произнёс Суперби. Скорее, выплёвывая каждый звук, нежели произнося его. — Колыбель, — поправляет его мальчишка, смотря на капитана из-под длинной тёмно-рыжей чёлки, тоже выляпанной в крови. Кровь из мальчишки сочилась постоянно, будто из неиссякаемого источника. А также в нём горело то же пламя, что в Занзасе. Жгучее, едкое, подчиняющее своей воле. Скуало бы посмеялся, если бы мог. Но смех встревал в пересохшей глотке и душил кашлем изведённые затяжными круглосуточными миссиями лёгкие и сердце. — Бляди. Скуало никогда не задавал вопросов. Никогда. Он сам искал ответы, а если не находил — продолжал рыть носом землю, пока не натыкался на удовлетворяющую его разум информацию. Мальчишка был маленьким, избитым и, вероятно, измученным пытками. Ребёнком какого-нибудь мафиози, которого выкрали, чтобы потребовать выкуп или отомстить. Да мало ли таких случаев. Но малец был живым. И в нём горело пламя Занзаса. Наверное, только поэтому Скуало продолжает слушать его до сих пор. Уже восемь лет как длится это «до сих пор». И ему всё больше кажется, что на шее у него такая же удавка, какая была у этого мальчишки. Надавила, подводя к потере сознания, чуть ослабла, позволяя вдохнуть, и снова туго обвила шею, продлевая агонию в сгорающих заживо лёгких.

***

Занзас ни капли не изменился.

Ложь.

Наглая-наглая…

…ложь.

Мальчишка обнимает освобождённое из вечного льда тело Скайрини и нежно гладит затянувшиеся шрамы на коже, снова (в который раз уже) пачкая их собственной кровью. Исцеляя и заживляя окончательно. — Он здоров. Леви в ужасе смотрит на тело босса, на лице которого словно из ниоткуда проступают кровяные подтёки. Но Скуало и Маммон держат всех остальных на расстоянии, никого не подпуская к Занзасу. Даже самих себя. Скуало кусает губы в кровь и стискивает кулак здоровой руки, второй царапая кончиком меча лёд, покрывший бетонный пол. Мальчишку никто не видит, только Маммон о чём-то догадывается. Иллюзионист вообще был очень странным — все иллюзионисты — и всегда косо посматривал в его, Скуало, сторону. Но молчал, проявляя удивительную сдержанность и чувство такта, несмотря на свой паскудный склочный характер. А потому для капитана не стало неожиданностью, что Маммон встал на его сторону, не пуская Хранителей к боссу и тому мальчишке. Впервые с того памятного дня с фееричным выстрелом из пистолета Занзаса сквозь пробитую детскую грудь Скуало задался вопросом, кто тот такой.

— Да какого чёрта? Маммон! Пропусти! Ублюдок, ты что творишь?..

Беснования Леви-а-Тана проходят как-то мимо, мазнув слегка по периферии. Скуало смотрит лишь на баюкающего голову босса мальчишку. - Не задавай вопросы, на которые ответы знать не хочешь. Голос у того тихий и мягкий, нежный и какой-то счастливый. Он наполнен счастьем, искренним иррациональным счастьем и кровью на разбитых губах. — А ты хочешь, да? Глаза у мальца снова кислотно-жёлтые, улыбка — злорадная, а взгляд — искусительный, заманивающий своей опасностью и голодным пламенем в самой глубине глаз и его души. Он склоняет голову к плечу, разглядывает каждого офицера, улыбается дёрнувшемуся Маммону и останавливается на Суперби. Проводит, не глядя, по щеке Занзаса в последний раз и мягко целует в лоб. — Он жив. А я нет. И исчезает, стоит только Скуало моргнуть.

***

— Я в порядке. Мальчишка сидит на диване, беспечно размахивает ногами — вывихнутая (сломанная) лодыжка неестественно болтается, будто неисправный маятник, разбрызгивая мелкие капли крови, стекающие из самой груди. «Мертвецам ведь ничего не нужно» Скуало неотрывно глядит на счастливую улыбку мальчишки и хмурится. Занзас, обмотанный бинтами (по большей части — ненужными), сверлит свою панацею мрачным взглядом, неосознанно проводя пальцами по затянувшимся шрамам на своём лице. — Кто ты? Впервые за очень долгое время Скайрии задаётся этим вопросом. Даже там, в Колыбели, этого вопроса у него не возникало вообще никогда. Сейчас же, поглядев на Скуало с окровавленными кончиками волос, он не может не спросить. — Тсуна. Зовите меня Тсуна. — А фамилия? — Скуало смотрит уже с настороженностью. Если бы им только удалось узнать… в мистику он не верил. А подобных случаев засвидетельствовано не было. Либо это просто не афишировалось. Мальчишка продолжает болтать ногами, но перестаёт так светиться от радости. Он кривит лицо в гримасе задумчивости и поднимает глаза к потолку. — Хм-м-м? Вам это ничего не скажет. Скайрини нервно сжимает всё ещё слабые пальцы и прикрывает глаза. — Малец, — с нажимом произносит он, неотрывно глядя в карие глаза, наливающиеся кислотой с каждой секундой всё больше. — Я мёртв, — мальчонка безразлично пожимает плечами. Он беспечен и расслаблен, только глаза серьёзны и глядят пронзительно, пробирающе до самых костей, завязывая их в узлы вслед за кишками. - У мертвецов не должно быть имён. Но я вам назвал своё старое имя. То, какое дали мне родители. — Мы сможем найти твоих убийц, — вдруг предлагает Скуало. Месть — одна из причин задержки душ в этом мире, вспоминает он фразу из какого-то триллера про мистическую херь. Отомстив своим обидчикам, душа успокаивается. Мальчишка улыбается тонко и остро. С мрачным удовлетворением и насмешкой во всём выражении лица. — Они уже мертвы. Скайрини трёт виски и закрывает ладонями лицо, скорее, из усталости, а не из отчаяния получить ответ. Скуало в это время наблюдает за переменами на лице мальца. Кровь течёт по подбородку из разбитых губ, раскрашивает кипельно-белую выглаженную практически идеально рубашку и чёрные шорты в багровые и алые пятна. Грудь под одеждой зияет дырой, сквозь которую проступает хиганбана, оплетая тело паучьими лапами. Весь мальчишка — кровавая хиганбана с синеющими изломами кривых улыбок, охваченная кислотно-жёлтым пламенем. Он поднимается и идёт легко, будто не касаясь ступнями пола, но оставляет кровавые следы за собой. Своими липкими ладошками хватает чужие руки и соединяет их между собой в кровавом рукопожатии. — Я тот, кто будет за вами следить... Тсуна улыбается мягко. По-отечески (отца у него де-факто вообще не было), по-матерински (и матери тоже). Нежно, будто родным детям, которых у него никогда не будет. Он держит правые ладони Занзаса и Скуало, скрепляя собственной кровью их клятву в верности друг другу, и сжимает подрагивающими пальцами как-то нервно, задерживаясь взглядом на том, что осталось от его мизинца, высланного отцу в почтовом конверте. И продолжает говорить связывающие красной кровавой нитью две души слова.

***

Занзасу давно за двадцать. Он хлещет виски из горла, напиваясь вдрызг и размазывая свою собственную кровь из почти оторванной правой руки, и безразличным взглядом смотрит на хмурого мальчишку. Ему его ранение кажется чем-то символичным. И от этого пробивает на смех, но Занзасу совсем не смешно. Даже от кипящего в венах виски. Скуало в мед-блоке, валяется под капельницей с иллюзорным сердцем в груди, подарком от Рокудо Мукуро, и пока не приходит в себя, хотя Лусс заявляет, что тот семимильными шагами приближается к тому, чтобы открыть глаза и заорать во всю силу залеченных лёгких. — Тсунаёши. Занзас выплёвывает виски, заляпывая гостиничный ковёр и морщась от залившегося за ворот халата алкоголя. Он с недоумением глядит на искалеченного мальчишку, ни на йоту не изменившегося за эти десять лет, и не понимает причины его хмурости и внезапного откровения. Скайрини прикладывается к бутылке, но тут же снова выплёвывает всё то, что успел набрать в рот. — Савада Тсунаёши. Внешнего советника Занзас знал хорошо. Как и то, что детей у него было двое, но старший умер, когда маленьким был, а второй стал Десятым боссом, подвинув с места Ноно, который слинял на тропические острова свои кости старческие греть. — Савада, значит, — Скайрини взбалтывает виски в на две трети пустой бутыли и хмыкает чему-то своему. — Емитсу твой папаша? — Занзас задаёт вопрос просто чтобы окончательно убедиться. Он даже не пытается придать голосу интереса. Мальчишка коротко кивает и слабо, через силу улыбается. — Верно. Скайрини чувствует внутри спокойствие. Небывалое иррациональное спокойствие, о котором ещё десяток лет назад и подумать не мог. — Я думал, этот ублюдок о своей семье хорошо позаботился. Взгляд его задерживается на дрогнувших в насмешке фиолетовых губах. По ним Занзас прочитал безмолвное «как видишь, нет». Говорят, в Королевской Семье от босса к боссу наследуется некий дар, интуиция. Не простая чувствительность к различного рода событиям в будущем, а нечто… более тонкое, мистическое в некотором роде. Не предсказания или видения, а знание конкретного события за некоторое время до его свершения. Занзас отпивает из горла уже не обжигающий горло виски и запрокидывает голову. Руку тянет болью, но он даже не морщится. Тсунаёши снова исцеляет его раны собственной кровью, оглаживая края рваной раны, совершая невозможное. Даже Скуало в этом повезло меньше.

Повезло ли?

Занзасу повезло в самом извращённом понимании данного слова. Вонгольским наследником он был постольку поскольку, к управлению Вонголой его не допустили бы ни в жизнь, пока кровные сыновья Тимотео коптили воздух. Да и после, вероятно, не собирались это делать. Как позже выяснилось — точно не собирались, откупаясь Варией. А потому дневник старика стал спусковым крючком. Выстрелом — Колыбель. Панацеей, исцеляющей неизлечимые раны, — вихрастый ребёнок с искривлённым в понимающе-снисходительной гримасе лицом, в глазах которого Занзас видел собственную погибель. До сих пор видит.

«Я тот, кто будет за вами следить.»

Интуиция передалась ему в самом что ни на есть переломанном своём варианте. Передалась искривлённой ломанным отражением в разбитом зеркале, искалеченной, истекающей кровью, но продолжающей указывать верное направление через боль и раны.

«Исцелять ваши раны…»

Занзас треплет тёмно-рыже волосы, премазанные засыхающей кровью. Мальчишка смотрит на него болезненным взглядом. Обжигает кислотой теперь постоянно кислотно-жёлтых глаз. — Ты же всё понимаешь, да?

«…вести туда, где будет безопаснее всего…»

— Конечно, малой.

«…пока не подведу к краю, с которого вам надо будет прыгнуть…»

— М-мне жаль… На памяти Занзаса Тсунаёши плачет впервые. Крупные слёзы, красные от крови, скатываются по щекам, оставляя мокрые разводы на рубашке с подсыхающими кровяными пятнами. Плачет он, что удивительно, как ребёнок. Занзас совершенно отвык от того, что его интуиция на самом деле — дитя семи лет.

«…и в конечном итоге погибнуть, разделив погибель на двоих.»

Занзас подозревал, что стоит ему сдохнуть раньше своего Дождя, Скуало рванёт в пропасть за ним, не раздумывая и не мелочась. И сам он, наверное, сделает так же. — У нас есть время, мелочь. Не раскисай. Тсуна кивнул и спрятал лицо в раненном плече Скайрини, окрапляя заживающую на глазах рану слезами и кровью. Панацея со смертью во взгляде. Занзас гладит мальца по голове и смотрит в окно, где сгущаются мрачные тучи, а ветер безжалостно гнёт ветки молодых деревьев, но дождя всё никак нет. Не такого ему желала мать, далеко не такого. Занзасу всегда было плевать на чужое мнение и пожелания. Он не боится смерти.

Ложь?