Emptiness

Талисман Мотылька постепенно вытягивал из него все эмоции. Четыре года назад это было незаметно. Впрочем, четыре года назад и эмоция была только одна: глубокая, невыразимая скорбь. Габриэль был даже рад хоть немного облегчить всеобъемлющую боль от потери жены. Ему казалось, ничего существенного не произойдет. Эмоции и чувства — ресурс бесконечный, особенно с такой жизнью, как у него. Но он ошибался. И это стало ясно лишь теперь, четыре года спустя, когда Габриэль добровольно превратил себя в механическую куклу. Внутри зияла черная дыра. Не осталось ничего: ни радости, ни печали, ни сострадания, ни любви. Будто все чувства выдрали с корнем, посадив на их место слепое желание, дурацкую цель. Обмен казался равноценным, пока Габриэль не понял, какую ужасную ошибку совершил. Понял не так давно, и взвыл бы от отчаяния, если бы мог. Чтобы вернуть Эмили — нужно пожертвовать кем-то еще. Кем-то близким. От осознания сердце пропустило удар: Адриан. Ему придется пожертвовать собственным сыном, чтобы вернуть жену. Габриэль не мог пойти на это. Но и все оставить тоже не мог. Каждый раз, когда он становился Бражником, к нему возвращались все потерянные чувства. Они накрывали огромной волной, такой желанной и сильной. Габриэль тонул в них, будто умел дышать под водой, не способный вдохнуть достаточно. Его переполняла жизнь. Только в эти моменты он вновь чувствовал себя человеком. Человеком, способным любить свою маленькую семью, способным грустить о потерях и радоваться мелочам. Все ощущалось куда сильнее, чем когда-либо. Полузабытые эмоции, пускай лишь на десять минут, заполняли собой черную дыру в груди. Габриэль сам себя загнал в ловушку. Чем больше он использовал талисман, тем быстрее превращался в робота. У него еще оставались чувства, больше похожие на инстинкты. Одно лишь чувство. Любовь к сыну, видимо, оказалась чересчур глубокой, чтобы исчезнуть просто так. Но с каждым новым днем она таяла. Габриэль боялся однажды проснуться и обнаружить полную, абсолютную пустоту. Боялся достичь точки, после которой уже не будет возврата. А пока у него был шанс. Шанс вернуть чувства назад. Выход простой: прекратить использование талисмана и ждать. Ждать, возможно, больше года, пока эмоции не восстановятся сами собой. Что может быть легче? И Габриэль пытался. Однако его максимумом оказалась неделя. Он не мог. Не мог жить с этой пугающей пустотой. Ему нужно было чувствовать. Ему хотелось ощутить себя человеком. Он срывался. Срывался каждый чертов раз. Его руки тряслись, но он надевал брошь и трансформировался. Ему было страшно. Удушающе страшно. После каждого превращения он мог не вернуться, окончательно потерять себя, стать деревянным болванчиком без чувств и желаний. Но Габриэль не мог остановиться. У него просто не хватало сил. Он думал об этом постоянно. Он пытался залезть в свою душу и вытащить оттуда хоть что-то. Однако каждый раз падал во тьму и не находил дна. Внутренняя борьба изматывала его. И Габриэль цеплялся за талисман, как за единственную возможность сбежать из этого ада. Теперь он был слаб. Слаб, уязвим, практически мертв, но почему-то до сих пор жив. Мысли обнажились, как провода под напряжением. Хотелось кричать о помощи. Только звать было некого. Слишком многое придется объяснить. Да и нет человека, готового помочь. Искупление и реабилитация вряд ли были возможны. В погоне за мечтой он попал в собственную же ловушку. Габриэль думал и об этом. Ничего не оставалось, кроме размышлений. Даже если бы ему не пришлось жертвовать Адрианом, смог бы он любить Эмили после ее возвращения? Ведь в нем почти не осталось любви, а значит, прежнего счастья было бы не достичь… Интересно, как сложилась бы жизнь, хвати ему сил принять трагедию четыре года назад? Или тогда не возникло бы этого маленького обстоятельства, которое заставляло Габриэля проводить все больше времени в суперкостюме, чтобы просто почувствовать?.. Обстоятельство по имени Маринетт. Она была подругой Адриана. Красивая голубоглазая девушка, стройная и элегантная, будто с обложки спортивного журнала. В последние полгода она все чаще появлялась в их доме. То заходила в гости, то оставалась ночевать. Сын утверждал, что они просто друзья. А Маринетт доказывала это действиями. Она не обращала этого особого женского внимания на Адриана. Она лезла к Габриэлю, отвлекая его от работы, которая и так не ладилась. Сперва он был против, пускай и не мог испытывать раздражение. Девушка мешала ему своими попытками поговорить, своими расспросами и этим странным взглядом. Габриэль выставлял ее из кабинета, однако после шестого прихода смирился, позволив ей сидеть рядом. Маринетт так и засветилась от радости. Но повела себя удивительно сдержанно. Она молча смотрела за тем, как он рисует. Голубые глаза выражали крайнюю степень любопытства, щемящей нежности и чего-то, очень похожего на влюбленность. Маринетт приходила будто бы к нему, а не к Адриану. Как-то совершенно незаметно, она стала своей. Она могла спокойно зайти после учебы или прогулки, как к себе домой. Оставалась ночевать, не спрашивая разрешения, потому что ей априори было можно. Завтракала, обедала или ужинала, — смотря, в какое время объявлялась. Габриэль привык к ней так, будто она всю жизнь жила здесь. И влюбился. Он не знал о зародившемся чувстве довольно долго, по его меркам. Почти неделю, — именно столько удалось продержаться без талисмана. Однако стоило Габриэлю превратиться в Бражника, как на него обрушилась эта странная любовь, которой не было прежде. Он не сразу понял, откуда. Вместе с осознанием пришло стойкое желание ударить себя по лицу. Он, взрослый человек, не способный больше на чувства, влюбился в восемнадцатилетнюю девушку, одноклассницу его сына. Это не укладывалось в голове и словно бы разрывало что-то изнутри. Габриэль не способен был противостоять. Теперь использование талисмана приносило еще больше боли. Но он упорно превращался, чтобы вновь ощутить эту любовь, неправильную и нежную до безумия. Оставалось радоваться, что в повседневной жизни он не испытывал эмоций. Иначе как сдержаться, когда Маринетт постоянно рядом? Габриэль не хотел портить ей жизнь. Его уже не спасти, а у нее еще все впереди. Именно поэтому он ответил отказом на неожиданное признание. Тогда был вечер февраля. Адриан пропадал на фотосессии для нового парфюма. Маринетт валялась на диване в гостиной и что-то читала, когда Габриэль вышел из душа и спустился вниз в банном халате. Прежде он ни за что бы не сделал так при девушке, но чувство стыда пропало вместе с остальными, и ему было все равно. Маринетт пискнула и покраснела, спрятав голову в книжке. Габриэль опустился рядом, и девушка села, скрестив под собой ноги. Тогда он повернул книгу в ее руках, чтобы прочитать название. — Роман, — усмехнулся он, но за этой усмешкой не было ничего. — Из вашей, между прочим, библиотеки, — ответила Маринетт. Потом внимательно посмотрела на него: — Что-то случилось? У вас грустный вид. Габриэль отдал бы все, чтобы в тот момент действительно испытывать грусть. Но нет. То было лишь очередным погружением в себя. Попыткой найти хоть осколок чувства. Когда девушка была рядом, это выходило чуть проще. Однако, видимо, больше нет. — Все в порядке, — отозвался он после довольно длительной паузы. С минуту они сидели молча. После чего Маринетт отложила книгу на стеклянный столик, закрыла глаза на пару секунд, сделала глубоких вдох и произнесла: — Месье Агрест… — она немного наклонилась, коснувшись его плеча своим. Габриэля будто током прошило. — Я-я… я давно должна была сказать вам. Я… я вас люблю. И это оказалось тем, чего он больше всего боялся. Габриэль не мог ответить ей взаимностью. Просто потому, что не мог чувствовать. Не мог позволить себе равнодушие в обмен на искреннюю любовь. Даже вместе с талисманом… кто знает, когда он перестанет испытывать что-либо вообще? Да и вряд ли Маринетт готова будет принять его, как суперзлодея, терроризирующего Париж уже четыре года. Поэтому он сказал максимально твердо: — Маринетт, вы — замечательная девушка. Любой парень был бы рад стать вашим избранником. Но я не подхожу вам… — Это из-за разницы в возрасте? — спросила она упавшим голосом, будто из ее глаз вот-вот потекут слезы. — Дело не в том, — Габриэль попытался ответить мягко, но получилось никак. — Я не могу объяснить всего. Пожалуйста, не принимайте это на свой счет. Но вам правда лучше не привязываться ко мне. Маринетт молчала довольно долго. В ее глазах мелькали тени самых разных мыслей, однако Габриэль никогда не понимал, о чем именно она думает. Ему вновь захотелось ударить себя по лицу. А девушка наконец произнесла: — Ну хорошо… Однажды вы все равно сдадитесь, — и она задрала аккуратный нос с видом победителя. Этот жест показался смутно знакомым. — Я не отступлю просто так. Маринетт вдруг еще больше наклонилась вперед, осторожно коснувшись губами его щеки. После чего улыбнулась, вскочила на ноги и убежала в кухню готовить ужин. Габриэль остался сидеть на диване. В голове точно что-то взорвалось, и мыслей стало в тысячу раз больше. А в груди по-прежнему зияла темнота. Ощущался лишь след от невесомого поцелуя. Ощущался физически, не вызывая внутри никакого отклика. На следующий день, после трансформации ему хотелось рыдать от невыносимой боли, но он лишь прислонился лбом к холодному стеклу. Все то, что Габриэль должен был испытать вчера, рухнуло на него снежной лавиной. Смесь боли, жгучего отчаяния, комка слез в горле. И любви, в которой он не мог признаться, но которая разрывала его сердце на части. Габриэль чувствовал себя идиотом. Он не должен был позволить Маринетт полюбить его. Он же понимал, чем все может обернуться. И бездействовал. А что будет дальше, когда он окончательно превратится в камень? Когда даже талисман не спасет? Нууру предупреждал: сила талисмана иссякнет, если иссякнут эмоции. Это будет означать конец. Габриэль тогда долго лежал на полу своего тайного убежища, окруженный белыми мотыльками. Все, что осталось после детрансформации — мокрые дорожки на щеках да пелена перед глазами. В ладони он сжимал брошь, иголка которой проткнула палец до крови. Физическая боль хоть как-то заполняла вновь образовавшуюся пустоту. И черт с тем, что рука — правая, и палец указательный, а значит, держать карандаш нормально вряд ли получится. О работе он думал меньше всего.

***

С тех пор прошло четыре месяца. Ситуация ухудшилась еще больше. Каждый новый созданный злодей становился слабее предыдущего. Дошло до смешного: детрансформация случалась раньше, чем герои успевали победить, и акума улетала сама. Габриэль предчувствовал скорый конец. Одно-два превращения, и он окажется пуст. Поэтому было принято решение больше не нападать на город, чтобы выиграть дополнительные десять минут. Это не утешало, но ничего больше не оставалось. Все, что Габриэль мог — не позволять акуманизированным злодеям нападать на Маринетт и Адриана, если им вдруг представлялась такая возможность. Впрочем, они уже были так слабы, что не выдерживали и пяти минут боя. Да и смысла больше не было. Габриэль перестал охотиться за талисманами. Террор просто вошел в привычку. К тому же, он успел привязаться к своим врагам. Ему нравились сражения. Это всегда было интересно — наблюдать, что на этот раз они придумают, желая одержать победу. А уж когда мелькали новые герои… То были лучшие дни его злодейств. Но с этим тоже придется попрощаться. В реальной жизни все становилось еще хуже, чем было. Маринетт не думала сдаваться. Она вела себя так, будто ничего не произошло, и вместе с тем стала немного смелее. Габриэль отдал бы все, чтобы по-настоящему ощутить ее заботу. Девушка постоянно была рядом, но не раздражала, скорее наоборот. Ее присутствие вселяло странное вдохновение, о котором он уже успел забыть. А Маринетт всегда сидела близко. Иногда настолько близко, насколько это было возможно. Она не боялась прижиматься плечом к плечу Габриэля. Не боялась осторожно, словно бы невзначай касаться его руки. Не боялась смотреть на него взглядом, в котором была сосредоточена вся любовь мира. Зато боялся он. И все думал: может, стоит рассказать ей историю от и до?.. Чтобы она поняла, чтобы разочаровалась в нем и смогла спокойно жить дальше. Габриэль как-нибудь смирится с этой болью. В конце концов, ждать оставалось недолго. Предпоследняя трансформация длилась чуть меньше десяти минут. Бражник ничего не делал. Он стоял и смотрел в окно немигающим взглядом, пытаясь хотя бы примерно запомнить все, что творилось внутри него. Любовь со вкусом нежного молочного шоколада. Грусть с запахом дождя. Боль, горькая как полынь. Страх, вязкий как зыбучие пески. Отчаяние, убийственное как пуля. Чувства смешивались, а из открытого окна веяло приятным летним ветром. Погода и пейзаж тоже ощущались по-особенному. Габриэль будто видел все в последний раз. Вдруг пришло нестерпимое желание во всем признаться. Прийти к Маринетт в образе Бражника, пока он еще способен чувствовать. И высказать то, на что хватит времени. Даже если она испугается, даже если не поверит и не узнает его. Габриэль обязан объясниться с ней. А уже после, когда для него исчезнет боль, поведать всю историю. Может, она правда перестанет его любить. В конце концов, ей только восемнадцать. А в восемнадцать все воспринимается чуть проще, потому что впереди — множество возможностей и шансов встреть свою судьбу. Габриэль был уверен: Маринетт будет гораздо лучше с кем-то другим. И он принял решение.

***

То, что в последнее время злодеи стали совсем никакими, казалось ей странным. Ледибаг была не так глупа, хотя Кот утверждал, что у Бражника просто закончилась фантазия. Нет. Причина была в чем-то другом. Если проанализировать, можно было прийти к выводу: это началось довольно давно. Вот уже почти год, как сражаться стало намного проще, и пропала необходимость в помощи других героев. Ледибаг не замечала эту тенденцию. Ей было не до того. В повседневной жизни у нее появились куда более важные дела. Она влюбилась. Причем в самого Габриэля Агреста. Маринетт готова была волосы на себе рвать, когда впервые поняла, что с ней такое. Чувство зародилось на модном показе, куда ей удалось достать билет не без помощи Адриана и Натали. Это был подарок на ее день рождения, сделанный, правда, очень заранее. Маринетт была вне себя от радости. На показы бренда «Габриэль» почти невозможно было попасть из-за толпы знаменитых гостей. Она мечтала об этом несколько лет. И наконец ее мечта осуществилась. Она сидела как на иголках. Мало того, что коллекция оказалась невероятной, так еще и вокруг расположились известные модели и звезды кино. Маринетт боялась потерять сознание. Она не заметила, как показ подошел к концу. И очнулась, когда на подиум вышел сам Агрест, чтобы всех поприветствовать. В ярком свете софитов он казался идеальным: красивое взрослое лицо, строгий взгляд, бархатный голос и безукоризненно белый костюм. Маринетт пропала, как только увидела его. Но ей не хватило духу, чтобы после показа зайти в гримерку. Да и не пробиться туда, с такой-то толпой журналистов. Почти полгода она боролась с собой. Но вместо этого собирала журналы с интервью и последними новостями. Маринетт понимала, что это неправильно. Она не должна любить человека, который старше ее на двадцать лет и, к тому же, отец ее лучшего друга. Но сердцу было не прикажешь. Теперь появилась новая мечта: дождаться восемнадцати лет и спокойно объявиться на пороге дома Агрестов. Маринетт даже не представляла, что нужно сделать, чтобы Габриэль обратил на нее внимание. Вероятно, у него таких поклонниц — целый стадион, и Маринетт станет очередным лицом в толпе. Впрочем, на ее стороне была удача Ледибаг. И девушка нашла в себе силы заглянуть, напросившись к Адриану в гости. Сперва, как она и ожидала, Габриэль просто выгнал ее из своего кабинета. Но Маринетт не сдавалась так легко. Она верила, что усилия рано или поздно вознаграждаются. А потому продолжала упорно приходить. И, в конце концов, почти что переехала в дом Агрестов. Чем больше она находилась рядом, тем больше замечала странностей. Маринетт наблюдала за Габриэлем из желания найти в его душе хоть какой-то отклик. Однако отклика не было. Он смотрел с такой пустотой в глазах, что ей становилось больно. Безумно хотелось плакать, когда он глядел будто сквозь нее и выдавал очередную фальшивую улыбку. Маринетт не понимала. Если он не испытывает к ней ни капли чувств, то зачем терпит ее присутствие? Почему до сих пор не выгнал ее из своего дома? Эти вопросы разрывали. Она думала все бросить и перестать приходить. Но не могла. Внезапная влюбленность переросла в то, что было гораздо сильнее ее. Маринетт призналась от отчаяния. В ней жила слепая надежда: может, узнав правду, Габриэль перестанет смотреть на нее этим ледяным взглядом. Однако ничего не поменялось. Он зачем-то позволял ей сидеть слишком близко и касаться своих рук. Он не разозлился на поцелуй, когда Маринетт ожидала хоть какой-то реакции. Он был словно каменная статуя. А девушка, терпя отчаяние, продолжала приходить, потому что не могла по-другому. Иногда ей казалось, будто она чувствует в Габриэле что-то. Что-то глубоко внутри него, чему нет выхода и до чего он сам не в силах добраться. Маринетт привыкла доверять интуиции. Ей хотелось доверять. То, что она чувствовала в нем, очень походило на взаимность, которую он не мог выразить. Любовь, которую не видно за непроницаемым льдом взгляда. Но она была там. И Маринетт надеялась, что однажды она окажется права. Однако она умела не только верить. Она прекрасно анализировала ситуацию и делала выводы. Поэтому, когда очередной злодей вдруг сам превратился в человека, и акума вылетела, чтобы быть пойманной, Ледибаг серьезно задумалась. Такого раньше не случалось никогда. Не случалось и столь быстрых побед. Неужели Бражник терял силы? Почему? Ведь почти четыре года все шло нормально. Эти вопросы надолго засели в ее голове. И был лишь один способ узнать. Маринетт наведалась к мастеру Фу. Кратко обрисовала ему ситуацию, выдала все свои предположения и теории. Он глубоко задумался, а потом изрек ошеломляющий факт: — Квами Мотылька поглощает эмоции хозяина. Он не предназначен для длительного и частого использования. А четыре года — слишком большой срок для него… Возможно, Бражник и правда теряет силы. В нем уже не остается чувств, которые талисман мог бы забрать в обмен на способности. Шестеренки в голове тут же закрутились. Но Маринетт боялась даже предположить. Поэтому осторожно поинтересовалась: — А что случится, когда этих чувств совсем не станет?.. — Он не сможет больше пользовать талисманом, — ответил мастер Фу. — Так что, кажется, вам больше не с кем будет сражаться. Оно и к лучшему. — Но что произойдет… с человеком, который скрывается под маской Бражника? — Маринетт попыталась сформулировать вопрос максимально нейтрально. — Он лишится всех эмоций. Все равно, что статуя. Такое уже несколько раз случалось. Это один из вариантов, каким Ледибаг и Кот Нуар одерживали победу. История любит повторяться. Маринетт на пару секунд провалилась в собственные мысли. Как же ей не хотелось, чтобы ее теория оказалась верна. Габриэль не мог быть Бражником, но… Сам факт: человек без чувств. Живая статуя с ледяными глазами. Маринетт помнила: еще четыре года назад он был совсем не таким. Вечно строгим и суровым, но в его взгляде скользили эмоции. На лице иногда отражалась нежность, когда он говорил об Адриане (в отсутствие самого Адриана). То, что происходило сейчас, нельзя было списать на простое равнодушие. И, если все его эмоции действительно поглотил талисман… — С-спасибо, — пробормотала она, поднимаясь из-за низкого столика. — Не буду вас больше отвлекать. И перед тем, как выскочить на улицу, Маринетт заметила: мастер Фу посмотрел на нее очень странно. Так, будто обо всем догадался, но промолчал. Маринетт это мало волновало. Она думала о более важных вещах. Ей по-прежнему не верилось, что Габриэль — Бражник. Однако в тайне очень хотелось, чтобы это действительно было так. Она могла легко закрыть глаза на вражду: в конце концов, это было весело. Было важно другое. Если все чувства Габриэля забрал талисман, то есть хотя бы маленькая вероятность, что Маринетт ему небезразлична. И она будет цепляться за эту вероятность, как за спасательный круг. Но как поговорить с ним?.. Она не могла подойти и спросить в лоб. Ей попросту было страшно. Вдруг она все-таки ошибается? А Габриэль после такого обвинения вряд ли захочет ее видеть. Маринетт должна была выяснить наверняка. Однако времени оставалось мало. Если теория верна, пара превращений — и все. Как он вообще довел себя до такого состояния? Почему не остановился, когда почувствовал неладное? Насколько же важной была его цель? Маринетт не понимала. Но полного понимания и не требовалось, чтобы помочь. Сразу после она направилась в дом Агрестов. И попыталась вести себя так, будто ей ничего не известно. Спокойно приготовила обед, накормила свою «вторую семью», как шутили ее родители. Немного поиграла с Адрианом в приставку, потому что обещала уже давно. Несколько раз зашла к Габриэлю. Сперва он рисовал, потом — читал книгу. Маринетт хотела просидеть с ним рядом весь день и весь вечер, пока не настало бы время идти домой. И, по большей части, она так и сделала. Она обосновалась в чужой спальне, точно в своей комнате. Габриэль сидел на диване и по-прежнему читал. Маринетт, собрав всю мыслимую наглость, залезла к нему и пристроилась рядом. На что он откинулся назад, позволяя ей положить голову себе на плечо, уткнуться носом в шею. Девушка улыбнулась, почувствовав его руку на своей талии. Впервые за день она смогла немного успокоиться и собраться с мыслями. Маринетт совершенно не знала, что ей делать дальше. Она даже не представляла, как вытащить Габриэля из этих зыбучих песков. Ответ мог знать мастер Фу, но сперва ей нужны были доказательства. На голом предположении далеко не уедешь. Вот если бы спросить, только как? Торопиться нельзя, и, в то же время, нужно действовать очень быстро, иначе может оказаться поздно. Маринетт думала об этом в состоянии полусна. Она не заметила, как случайно задремала, поддавшись чужому теплу. Она мечтала проснуться и обнаружить, что все позади, что Габриэль не лишился эмоций, что это только дурной сон. Маринетт любила его больше, чем кого бы то ни было, и от сильных переживаний на глаза выступили слезы. Она проснулась оттого, что с ее щеки осторожным прикосновением стерли влажную дорожку. Маринетт приоткрыла глаза и вновь столкнулась с ледяным взглядом. А в комнате уже стало темно, хотя вроде недавно был день. Лицо Габриэля оказалось так близко, что девушка невольно подалась вперед. Но он отстранился. — Прости, — отскочило эхом от стен в общей тишине. Это был первый раз, когда к ней обратились на «ты». Маринетт пришлось немного подвинуться, чтобы позволить Габриэлю встать. Она хотела сказать что-нибудь, однако будто забыла все слова. Появилось странное предчувствие. А он постоял немного в середине комнаты, прислушиваясь к звукам. Часы показывали два ночи, и Адриан, скорее всего, уже спал. — Я должен рассказать тебе кое-что, — произнес Габриэль совсем тихо, точно их все-таки могли услышать. Маринетт замерла. Забыла, как дышать. Но подавилась воздухом, когда услышала короткое «Нууру, трансформация». На пару мгновений комнату озарила темно-фиолетовая вспышка. Девушка впервые видела чужое превращение. Костюм вместе с тростью возникли из воздуха, и вот перед ней уже стоял Бражник. Она легко подскочила на ноги. И, больше рефлекторно, едва не превратилась сама. Удивление сменилось осознанием. Осознанием того, что она все-таки была права и сможет хоть немного помочь. Бражник повернулся к ней. Слабый свет из окон озарил его лицо. Глаза, полные нежности, любви и отчаяния. На губах — слабая улыбка. Маринетт тогда все поняла окончательно. Похоже, только после трансформации к Габриэлю возвращались эмоции. И то, как он довел себя до такого, вдруг тоже стало очевидным. Из-за желания чувствовать. Маринетт сделала несколько шагов вперед, оказавшись совсем рядом. — Ты… не боишься? — на лице Бражника отразилось искреннее замешательство. — Чего мне бояться? — улыбнулась она и вновь потянулась вперед, но на этот раз ее опередили. Поцелуй вышел таким, будто они оба переживали это в последний раз. На пару мгновений, но Маринетт смогла избавить темно-синие глаза от выражения боли, оставив в них лишь любовь. Вся сдерживаемая ранее нежность вырвалась наружу. Маринетт прижималась к Бражнику… нет, к Габриэлю, к ее Габриэлю, — а он отвечал ей с такой страстью, что безумно хотелось большего. Но нельзя. У них просто не было времени. Пусть это останется в качестве награды за исцеление. Им пришлось прервать поцелуй, чтобы отдышаться и немного успокоиться. — Я люблю тебя, — прошептал он, осторожно прижимая ее к себе. Маринетт готова была расплакаться, но сдержалась. — Тогда я тем более не могу позволить тебе превратиться в камень, — ответила она тихо. — Откуда ты… — но девушка вновь накрыла его губы своими. И, не разрывая поцелуй, ловко отстегнула талисман. Вспышка ослепила ее, но она не думала отстраняться. Тем более, Габриэль по-прежнему отвечал. Девушка надеялась вызвать в нем еще хоть каплю чувств, чтобы начать восстановление уже сейчас, когда она наконец-то все поняла. Однако ей все же пришлось прервать увлекательное занятие. — Зачем ты это сделала? — спросил Габриэль бесцветно. — Я знаю, кто может тебе помочь, — ответила она. — Если ты согласишься отдать талисман. — Он мне больше не нужен.

***

Прошел почти час с того момента, как Маринетт за руку привела Габриэля к мастеру Фу. Весь путь она боялась получить отказ. В конце концов, зачем Хранителю помогать своему врагу? Тем более, в три часа ночи. Чувства девушки не были так важны перед лицом опасности для всего города. Маринетт не произнесла это вслух, но решила: даже если мастер Фу откажется помогать, она как-нибудь спасет Габриэля сама. Как в фильмах о всепобеждающей любви. Только немного сильнее. Но все ее опасения оказались напрасными. Старик встретил их одной фразой: — Я знал, что вы придете. — Пожалуйста, нам нужна ваша помощь, — быстро пробормотала Маринетт, сжимая ладонь Габриэля в своей. — В обмен… — она достала из кармана талисман Мотылька. — Бражник больше не будет нападать на Париж. — Проходите, — мастер Фу улыбнулся и забрал брошь. — Я же говорил: история любит повторяться. В который раз за тысячелетия Ледибаг спасает Бражника? Это, пожалуй, самое удивительное событие, которое мог застать Хранитель. Маринетт дернулась. Она совсем забыла, что является Ледибаг: ее слишком сильно поглотило волнение. Она виновато посмотрела на Габриэля. Если бы он мог удивляться, она бы не знала, как объяснить. Все казалось слишком запутанным, и оттого совсем простым. Никто не запрещал влюбляться во врага. И вот, час спустя, она тряслась, не в силах унять переживания. Все внутри вздрагивало и замирало с каждым новым пасом рук мастера Фу. Ранее он отвел Маринетт в сторону и объяснил: для частичного восстановления эмоций нужен «донор». Она согласилась сходу, и сейчас находилась в полусне, держа Габриэля за руку. Ее предупредили: это создаст связь, более прочную, чем любые другие узы. Они будут чувствовать друг друга так, словно являются одним человеком. Но это совсем не пугало девушку. Она волновалась, что ничего не выйдет. Вдруг они окажутся несовместимы? Такое ведь бывает при переливании крови. Одновременно Маринетт ощущала, как сквозь нее будто бы течет энергия. Откуда-то изнутри, там, где находилось сердце. Призрачные волны, похожие на самые тонкие нити. Их было невероятно много. За десять минут клубок не стал меньше ни на миллиметр. Сперва эти волны принадлежали только ей. Но она вздрогнула, когда почувствовала другие. Эти были еще более тонкими, чем ее собственные. Они переплетались, наматываясь на воображаемый клубок белого света. Вероятно, то же самое сейчас происходило внутри Габриэля. Вдруг движение прекратилось. Щелчок пальцев — и Маринетт очнулась ото сна. Глаза распахнулись, на мгновение их ослепил яркий свет, и она несколько раз моргнула. Ноги предательски затекли, почему-то болела грудная клетка. Но когда рядом зашевелился Габриэль, девушка забыла обо всех неудобствах и тут же развернулась к нему. На его лице отразилось короткое замешательство. Он коснулся своей груди, потом посмотрел на Маринетт. В его глазах промелькнуло удивление, понимание, благодарность и нежность. Девушка не смогла сдержать собственных чувств, бросившись на него с объятиями. — Получилось!.. — восторженно бормотала она, и на ее глаза вновь выступили слезы. — Получилось… Габриэль молча прижимал ее к себе и лишь улыбался. Маринетт хотела поцеловать его, но внезапно вспомнила, что они здесь не одни. — Молодые люди, — мастер Фу точно прочитал ее мысли и продолжил беззлобно. — Я вполне понимаю вашу радость, но уже довольно позднее время. А мне еще нужно объяснить вам, что делать для полного восстановления. Они, будто провинившиеся дети, отстранились друг от друга, но все равно остались сидеть рядом, не в силах больше расстаться. Впрочем, Хранителя это устроило, и он начал получасовую лекцию. Рекомендаций, как таковых, было немного. В первые несколько недель проводить вместе минимум десять часов каждый день. Дальше можно меньше. Обязательно переживать сильные эмоции. Сходить в парк развлечений, посмотреть фильм ужасов, съездить в путешествие или просто… на этом «или просто» Маринетт отчаянно покраснела. Даже на щеках Габриэля появился легкий румянец: так откровенно и прямо это было сказано. — Эти двадцать четыре часа лучше вообще друг от друга не отходите, — сказал мастер Фу в заключение. — Иначе ситуация станет еще хуже. Через месяц загляните ко мне. После этого они попрощались и вышли в ночной город. Вокруг было пустынно и тихо, постепенно всходило солнце, окрашивая алым линию горизонта. Воздух пах свежестью новой жизни. Маринетт наконец смогла вздохнуть с облегчением. Все было позади. Они остановились в конце улицы, чтобы утонуть в ярких теплых лучах. — Спасибо, — улыбнулся Габриэль со щемящей нежностью. — Почему ты не сказал мне раньше? — спросила Маринетт спокойно, просто чтобы выяснить. — Боялся, — искренне ответил он, и все сразу встало на свои места. Маринетт потянулась за новым поцелуем, о котором мечтала уже несколько минут. Все чувства словно обострились, и она тонула в невероятно сладких и манящих ощущениях. Габриэль целовал ее настойчиво, но нежно, боясь причинить боль. Его рука гуляла по ее спине, пальцы зарывались в длинные волосы. Маринетт прижималась к нему всем телом. Одна мысль вдруг пришла в голову: как объяснить все и Адриану, и родителям?.. Однако это казалось совсем не важным. Ведь у них впереди было столько времени. И день, и две недели, и целая жизнь.