Моя тёмная печаль.

Taniyama Kishou — Darkness My Sorrow

      Эхо бас-гитары легкими нотами разносится в помещении. Такая простая мелодия, гитарист будто устало перебирает струны пальцами.       Свет фонарей падает на рыжую макушку в шляпе.       Этот парень довольно низкий для солиста, первое, что отмечает в голове шатен. Все остальные мысли отходят на задний план, стоит только Накахаре Чуе ухмыльнуться и зажечь огонь в ясных голубых глазах.       Ритм ускоряется, и музыка уже бьет по ушам. Этот мелодичный рок заставляет прислушаться к песне.       К её началу, к словам.       Нет.       Осаму прислушивается только к голосу.       Чуя начинает петь, и шатену вскруживает голову. Голос певца не сравним ни с чем — низкий, чуть хриплый, насмехающийся.       Песня быстрая, но не торопливая, нет, она — его история.       «Как бы ни была шаблонна эта игра, я доиграю в неё до конца, Но я не буду удовлетворён сценарием третьесортного писателя.»       У Дазая шире распахиваются глаза и он чувствует, что уже тонет в голосе рыжеволосого. Он настолько захватывает, словно позволяет тебе отключиться от других дел. И послушать этот рассказ.       Чуя не может верить или жить.       Вся его жизнь — одна сплошная скука.       А песня — выброс эмоций.       Да, он любит петь и не отрицает — ему дан прекрасный голос.       Отдаваясь полностью мелодии, уже не замечает, как на автомате произносит текст. Ему не нужно было учить, только удивляться. Эта песня так похожа на его жизнь. Но… будто, прошлую жизнь? Накахара не может понять, и не хочет.       Мелодия снова срывается на «нет», становится такой легкой и красивой, Чуя вытягивает ноты и у Осаму кружится голова от такого выражения лица, голоса, глаз.       Кто бы мог подумать, что шатен, зайдя в первый попавшийся бар встретит свою звезду в жизни. Первую, единственную, и такую прекрасную, словно рассвет.       «Уставший от жизни, мечтает о смерти»… кто же это сказал?       Чуя не знает. Последняя нота.       Голос.       Он прекрасен настолько, что у Дазая кружится голова.       Музыка срывается на бешеную, но Накахара не поддается, ухмыляется сильнее, поет громче, смелее и еще более жарче.       Да, жарче.       Ему жарко.       Потому что… песня — это единственная его жизнь. Та, что заключена в голосе и строчках.       Он не верит. Знает.       «Почему бы нам ни показать, как мы перевернём вверх дном даже небо и землю?»       Почему бы и нет? Для него это несложно. Он — повелитель гравитации. Он смеется сильнее и песня становится более жгучей.       Да, все зависит от него. От его настроения, чувств, эмоций. Но каждый раз они — на пределе.       Потому что петь, значит жить. Для него это значит слишком много.       А шатен уже давно перестал чувствовать, что дышит. Казалось, Чуя забирает из него жизнь. Своей песней и голосом просто выкачивает восхищение, энергию.       И Дазай невольно думает — каковы же стоны этого прекрасного певца?       Улыбается своим мыслям и отмечает очередную строчку в памяти.       «Вау, ох, «Наилучший пейзаж превосходит десять миллиардов шедевров…» Довольно уже, давайте остановим эту наигранную ответную благодарность.»       Наилучший пейзаж превосходит десять миллиардов шедевров…       Почему ему кажется, что он уже слышал эти слова? Почему кажется, что именно этим голосом? И почему Чуя сейчас так удивленно распахивает глаза? Это совсем незаметно, ведь мелодия не сбавляет темпа, становясь то яркой и громкой, то вновь тихой и плавной.       Это просто убивает. Его голос, внешность. И показанная наружу душа. Да, показанная в песне.       «В тот момент, когда мы столкнулись, контроль над ситуацией исходил только от меня.»       Да, только он манипулирует чувствами, будто восходит по лестнице достоинства и смеется с верхушки над остальными людьми. Но., ох, мы? Мы столкнулись?       Чуя на секунду, или, даже меньше, срывает ноту, сам захлебываясь в чувствах. Спрашивает себя, а, почему, собственно, именно дежавю?       Почему, обычный день и обычный концерт превратился в нечто иное, что нельзя почувствовать, увидеть или услышать?       И только они вдвоем чувствуют эту связь. Не видят друг друга, но знают, что встретились сегодня не случайно.       И Чуя начинает петь только для него — для того, кого не различит среди толпы, но почувствует. Для того, к кому ведет сердце и душа.       Это любовь? Да, это она.       И какая странная — они даже не знают собственных имен, и лиц.       Однако, Накахара сопротивляется. Он не так прост.       Он будет играть, обводить вокруг пальца и смеяться все время, своим низким, чуть хриплым и насмехающимся голосом.       Прекрасным голосом.       «Мне кажется, что я вот-вот буду захвачен в ловушку, но я не могу поддаваться сентиментальности.»       Осаму может помочь изгнать демонов. Закрытых глубоко в душе, на черном замке, но он может. И помогает.       «Но сейчас, моя тёмная печаль всё ещё не рассыпалась в прах.»       Нет, она все еще здесь, с ним. Она в его голосе, в его песне. Дазай чувствует это, улыбается и жаждет встречи.       Однако, противоречит самому себе — понимает, что не хочет отрываться от образа Чуи, в ярком свете фонаря.       «Трепыхающаяся шляпа танцует в темноте…»       А кто говорил, что будет легко?       Публика кричит, визжит, отдаваясь овациями любимому кумиру.       Эхо бас-гитары заканчивается где-то в пустоте.       Накахара смотрит округлившимися глазами перед собой, пытается отдышаться. Растерянно спохватывается, ищет глазами того, для кого пел, но Осаму уже след простыл из бара.       — Мне просто показалось.       Я всегда отдаюсь песне, не жалея голоса. Мне просто показалось.       «Почему, каким бы ни был выбор… ключевая роль достаётся в эти руки?»       Выходит из бара, прощается с группой.       На улице уже так темно.       И хмурится, чувствуя как его пригвоздили к стене.       Поднимает голову, удивленно смотрит в карие глаза.       И сердце начинает стучать так же, как тогда, на сцене.       И Чуя Накахара совсем уже не сопротивляется, когда чувствует, как его губ касаются чужие, а сквозь губы толкается горький от виски, горячий язык.       Тихо стонет.       Осаму усмехается — не жалеет.       И совершенно наглым шепотом приглашает певчую птичку к себе.       На чай.