Чьи трусы?!

      Чимину идут вещи Чонгука. Последний не может об этом не думать, ведь его собственная и без того растянутая кофта сползает опасно с плеча миниатюрного хёна, пока тот сидит себе невинно с ногами на диване. За левой щекой спрятан ровный шарик чупа-чупса со вкусом пина колады, а белая его палочка елозит дразняще по пухлой нижней губе, блестящей от сладкой слюны. Чонгук не пробовал пока, но уверен на сто процентов, что хён на вкус как тот самый коктейль, и аж под ложечкой сосать начинает то ли от предвкушения, то ли от волнения.       Они вообще-то смотрят где-то раздобытый Чимином диснеевский мультфильм «Король лев». Вторую часть. Это, пожалуй, всё, что младший смог запомнить за весь вечер. Если честно, экрану своей новенькой плазмы он уделил-то от силы пятнадцать минут всего времени, из которых десять настраивал дивиди.       На периферии сознания красной сигнальной лампой мигает предупреждающее «соберись, тряпка», и пищит противно. Внезапно в бедро прилетает ощутимый удар голой пяткой старшего, недовольный взгляд вперивается в мечтательное чоновское лицо. Очевидно, пищало не в мозгах, а на кухне — то микроволновка приготовила им новую порцию сладкого попкорна. Чимин не сводит недовольного взгляда и хмурит брови, прищуриваясь. Иногда ему, по скромному мнению Чонгука, слова мешают только: одно такое вот выражение говорит куда больше.       — Хён, почему за едой на кухню всегда хожу я? – хнычет Чон, заламывая брови и чуть приподнимая верхнюю губу, из-за чего становится невероятно похож на обиженного ребёнка. Однако Чимина таким не купишь: он лишь пожимает безразлично плечами и вздыхает, возвращаясь к просмотру мультфильма, говоря тем самым, мол, такая вот сука вредная эта жизнь. Смирись.       И Чонгук мирится. Забывает иногда, правда, почему, но потом видит расслабленное лицо своего хёна, его точёный взрослый профиль, и как-то всё равно становится — пусть хоть рабом делает, лишь бы рядом всегда был.       На кухне свет глаза режет, потому что в комнате на стенах пляшет цветными всполохами лишь свет от телевизора. Попкорн не доготовился даже до половины, поэтому, тяжело вздохнув, Чонгук запускает таймер на микроволновке по новой и опирается поясницей в кухонную тумбу, терпеливо ожидая. Он смотрит бездумно на свои сложенные на груди руки, затем ниже по скрещенным ногам к ступням. Возле большого пальца правой небольшое уже красное пятно — результат неуклюжести его хёна. У Чонгука вообще полный диссонанс случается из-за Пак Чимина: в своей танцевальной студии он, значит, порхает, как летний мотылёк с грацией того самого чёрного лебедя, а стоит переступить порог квартиры, как начинает путаться в своих не таких уж и длинных ногах и спотыкаться обо всё на свете. Честное слово, после случая с пролитым на бедную ногу горячим чаем Чону пришлось, во-первых, постелить на кухне коврик для смягчения падения (а то всё же после плитки синяки сходят дольше, чем после ударов о ковёр или паркет), и во-вторых, перестать доверять неуклюжей милашке нести кипяток. Чимин дулся первое время страшно, бесился, что с ним как с маленьким, но Чонгук умеет быть убедительным. Теперь вот вынужден быть ещё и терпеливым попкорным рабом, потому что «ну Чонгук-а, а вдруг он будет очень горячим, я уроню его себе на ногу и обожгусь?». Определённо, Пак Чимин умеет быть вредным и засранцем. Или просто вредным засранцем.       — Земля вызывает Чонгука. Приём. Как слышно? – небольшая ручка, пальцы которой блестят всевозможными кольцами, машет вдруг перед самым чоновским носом, и младший рефлекторно хватает её мягко, перехватывая поудобнее и опуская. Чимин смотрит насмешливо из-под светлых прядок своих растрепавшихся волос и улыбается загадочно. Рот его пустует на этот раз, видимо, оставил снова свой чупа-чупс на новеньком журнальном столике, оттирать который Чонгук будет завтра до седьмого пота. Но то завтра, а сейчас звезда всех его грязных мыслей стоит напротив в чёрной хозяйской кофте, мягких домашних штанах того же цвета, босой с мило поджимающимися от холода пальчиками на ногах. Протяни руку и коснёшься совершенства, поэтому Чонгук не мешкает ни секунды, притягивая миниатюрную тушку своего хёна к себе.       — Айщ, когда мы только познакомились, ты такой дылдой не был, — недовольно ворчит старший, шагая ближе, обнимая свободной рукой за талию и утыкаясь холодным носом в правую чоновскую ключицу. Идеально. — Ты знаешь, как тебя парни стали называть?       Чонгук закатывает глаза, смеясь беззвучно. Знает он, конечно, потому что Тэхён-хён так спешил поделиться своей гениальной кличкой, что разбудил его телефонным звонком посреди ночи, проорал в трубку два слова, громко хохоча и прихрюкивая, и сбросил.       — Ну, удиви меня, — полушёпотом отвечает Чон, наклоняя голову и утыкаясь носом во взлохмаченный затылок, вдыхая полной грудью сладко-кислый аромат цитрусовых и чувствуя, как во рту набегает слюна.       — Мускулистой свиньёй, — совершенно ровно произносит Чимин, отлипая от чужой шеи и встречаясь своим лисьим взглядом с чонгуковским. В глазах ни капли издёвки – лишь типично чиминовские черти подготавливают ритуальные костры душе младшего.       — Хм… не могу понять, что чувствую по этому поводу, — Чонгук сжимает объятия сильнее, ощущая, как маленькие ладошки ползут вверх по его напряжённым рукам и цепляются крепко, сжимая упругую плоть прямо через одежду.       — В каком смысле? – едва не мурчит Чимин, снова утыкаясь своим милым носом в ямочку между чоновскими ключицами и смешно фыркая, из-за чего вместе с горячим воздухом по чужой коже бегут мурашки. Чонгук укладывается щекой на светлую макушку, чувствуя, как пахнущие грейпфрутом и апельсинами волосы щекочут немного нос и губы, но отлипать совершенно не хочется. Запах, который заполняет каждый миллиметр его лёгких, заворачивает в себя, как в тёплый плед, из которого желания выбираться нет совсем. Хочется лишь гладить и гладить золотистые пряди, наслаждаясь их мягкостью и шелковистостью.       — То, что «мускулистая» — это определённо комплимент, — самодовольно хмыкает младший и заползает широкими ладонями под собственную кофту, безнадёжно висящую на чужом маленьком теле, и гладит прохладными пальцами бархат кожи на пояснице. Чимин мычит удовлетворённо, ныряя руками Чонгуку подмышки и крепко окольцовывая его грудную клетку. Разнеженный, однако, он не упускает возможности легко поддеть:       — Ну кто бы сомневался, — мягкий шлепок приходится на одну из упругих ягодиц, но затем ласкающие прикосновения возвращаются к спине, массируя и разминая до лёгких покраснений покрывшуюся мурашками кожу.       — А вот со свиньёй не понятно, — притворно грустно заканчивает Чон и резко ведёт ладонями вниз, забираясь под резинку домашних спортивных штанов и даже боксеров. Плоть под пальцами такая восхитительно упругая, идеально поддающаяся каждому прикосновению, грубоватому нажатию и нежному поглаживанию. Чимин стонет глухо, кидая всего себя полностью вперёд на грудь своего парня, и издаёт звук средний между смешком и хныканьем.       — А, по-моему, здесь всё понятно.       На кухне вдруг резко становится подозрительно тихо — разве что попкорн хлопками разбавляет вязкое молчание. Чимину кажется на мгновение, что Чонгук даже дышать перестаёт, поэтому он спешит поднять голову и проверить, что там да как. Однако, опаздывает буквально на несколько секунд, потому что наигранно недовольный Чон подхватывает его под бёдра и, крутанувшись вокруг своей оси, усаживает неаккуратно на кухонную тумбу. Ладони его перебираются с ног на талию и сжимают грубо лёгкую ткань и немного бока. Старший ойкает, открывая от удивления рот, и тут же чувствует настойчивое давление чужих губ на свои. Мозг его глючит и выдаёт ошибки, потому что новые порции информации вбрасываются слишком быстро, чтобы успевать их как следует обрабатывать. Он собирается только прикрыть глаза и ответить на поцелуй, как Чонгук уже отстраняется, кусая напоследок острый подбородок.       — Йа, Чон Чонгук, что на тебя нашло? — потрясённо спрашивает Чимин, цепляясь, наконец, пальцами за чужие широкие плечи и глядя прямо в глаза. Чонгук наклоняется ближе, кидая невинный взгляд из-под трогательно сведённых к переносице бровей и доверительно шепча:       — Освинел.       Ровно минуту ничего не происходит. Чимин сидит, ошарашенный, с блестящими, приоткрытыми губами и глупо хлопает глазами, глядя на Чонгука каким-то нечитаемым взглядом. Однако вскоре черты лица его смягчаются, и Чон уже сам не может сдержать широкой улыбки от того, как звонко и заливисто хохочет его хён. Чону нравится, когда старший смеётся вот так вот искренне, всем телом. Ему самому невероятно здорово становится, и он никак не может этим чувством управлять. Оно просто есть и появляется лишь услышав родной смех.       В красивых глазах напротив стоят слёзы, на скулах играет лёгкий румянец. Чонгук берёт в ладони обе щеки старшего и сжимает несильно, чмокая комично выпяченные губы. Чимин улыбается в очередной раз и, оторвав чужие руки от своего лица и опустив их себе на пояс, обхватывает своими мощную шею младшего, сталкиваясь с ним носами. Ноги приглашающе широко разведены, и Чон не теряет ни секунды, поудобнее устраиваясь между ними.       — Как был ребёнком, так им и остался, — печально заключает Чимин и целует коротко верхнюю губу младшего. Только хочет отстраниться, но ему не дают, прижимая ближе к твёрдой груди и цепляя зубами чувственную нижнюю губу. Пак выдыхает шумно, горячим дыханием опаляя чужой нос, который морщится тут же шутливо. С Чонгуком всегда так: играется до последнего, а потом вдруг резко становится на все двести процентов серьёзным. Всегда рад поиздеваться над любимым хёном.       — Ты втайне обожаешь это, — чувственно шепчет младший, игриво засасывая в рот чужую покусанную губу. Аккуратные ладони спускаются с мурашками вниз по его спине и давят на лопатки, убивая оставшиеся жалкие миллиметры между их телами. Чонгуку определённо нравится то, к чему всё идёт.       — Если только втайне.       У младшего крышу со всеми её проржавевшими гвоздями рвёт от такого Пак Чимина: от его предвкушающе блестящих глаз, призывно распахнутого рта, лихорадочно стучащего сердца, что, кажется, отчаянно пытается пробить обе их грудные клетки, чтобы оказаться рядом с чужим, но до щемящего в горле чувства родным. Это что-то не из этого мира, не из этой реальности. Весь Чимин как обитель для его потерявшейся души, как тихий дом на берегу озера, добраться к которому можно лишь на одной единственной лодке. Сейчас Чонгуку кажется, что именно её причал он и искал, что никакие другие корабли, яхты, лайнеры с ней не сравнятся — потому что они не доставят его к старшему и потому что сам Чимин ни за что не подпустит к себе такую праздную помпезность и на расстояние вытянутой руки.       Чонгук очень долго искал и нашёл. Теперь не отпустит никогда — поплывёт, даже если не будет вёсел, останется до последнего, даже если в ней окажется слишком много пробоин, утонет с готовностью, даже если там впереди обещано долгое и светлое будущее.       — Ну, раз уж мы определили, что я ребёнок и что тебе это нравится, — хитро начинает Чонгук, руками упираясь в твёрдые бёдра старшего и чувствуя, как холодные пальцы путаются в его волосах, — может, ты меня и побаловать захочешь?       — А ты знаешь, что балуют только очень хороших детей, Чон Чонгук? — у младшего под диафрагмой тот самый взрыв на Фукусиме и осыпавшиеся пеплом по животу бабочки от одного взгляда на соблазнительно выгнутую Чимином бровь. Что-то опасное есть в том, как Пак смотрит на него, опасное до такой степени, что грозится закончиться летально. Но Чонгук — мужик и не привык проигрывать в игры, которые сам же и начинает.       — То, как ты выгибался прошлой ночью, неплохое доказательство тому, что я хороший мальчик.       Чимина лёгкая дрожь прошибает, и он крепче сжимает бёдрами чоновские бока.       — Грязно играешь, Чонгук-и, — от хриплого на выдохе шёпота колючие разряды пробегаются по позвоночнику. Небольшие ладони решительно стягивают с него домашнюю белую футболку и бросают её неаккуратной кучей куда-то на пол. Чимин пробегается голодным взглядом по рельефному торсу и прикусывает пошло нижнюю губу: каждый новый раз кроет как в первый. Он притягивает к себе обратно тут же, ни секунды больше не желая тратить зря, и тянется было за поцелуем, но его останавливает раскрытая широкая ладонь.       — Я не играю с тобой, Чимин-а, — слишком серьёзно произносит Чон и, убрав руку, целует уже сам. Чимин обмякает тут же — слова младшего, кажется, стекают с его шарящего по рту языка вниз от горла к лёгким, а оттуда вязкими каплями тянутся к низу живота, собираясь в целый океан. Океан самого сладкого на свете чувства и лениво зарождающегося наслаждения.       Чонгук забирается ладонями под кофту старшего, жадными касаниями ведя от напряжённого живота вверх по рёбрам. Чёрная ткань собирается вслед его движениям и открывает потрясающий вид на оголяющуюся светлую кожу. На то, чтобы отбросить и эту вещь в сторону, уходит, наверное, меньше секунды, так что Чимин не замечает почти, как оказывается раздет по пояс — чувствует лишь, что теперь восхитительно свободно может своей кожей касаться чонгуковской. Там, где их тела встречаются друг с другом, в плоти начинает свербеть приятной болью колючее тепло, вздохи дрожат и резонируют, путаясь в кольцах рёбер грудных клеток. Чонгук целует настойчиво, одной рукой придерживая за талию, другой — за шею. Пальцы у него, восхитительно длинные и красивые, вызывают у Чимина пару приступов одними своими невесомыми касаниями. В голове весь мир расползается на отдельные слои, и в фокусе остаётся лишь тот, в котором Пак сидит с широко разведёнными ногами на светлой кухне чоновской квартиры и хочет то ли съесть младшего целиком и полностью, то ли синтезировать с ним, чтобы никогда не чувствовать недостаток горячего тела рядом.       — Мне впервые так сильно и часто хочется чей-то член, — доверительно делится вдруг Чимин, чем совершенно обескураживает Чонгука. Тот замирает даже, лишь краем мозга улавливая то, что чужие ладони уже с жадностью мнут сквозь ткань его неумолимо твердеющую плоть. Он стонет разбито и тихо сквозь плотно сжатые губы и, сместив одну из рук выше по шее, хватает грубо светлые пряди в кулак. Держит так, что не шевельнуться, но Чимина от властности младшего ведёт только сильнее, и он движется бесстыдно ближе к краю, потираясь своим пахом о чужой твёрдый живот. — Я какой-то слишком ненасытный стал.       Чонгук рычит утробно, затыкая внезапно проснувшийся фонтан красноречия хёна, и проталкивает свой язык поглубже в его рот, чтобы точно кроме стонов и поскуливаний ничего выдавать не мог. Во рту у старшего горячо и приторно-сладко — хочется отстраниться и запить этот конфетный ужас водой, но именно такая атака на рецепторы немного разгоняет образовавшийся в голове туман. «Ты какой-то слишком сука стал», — мысленно поправляет сказанную ранее реплику Чон и, оторвав наглую ладошку от своего паха, обнимает обеими руками паковскую талию. Скулы сводит от желания смять нарывающийся зад Чимина в ладонях, но тот сидит, ёрзая, на той самой прекрасной пятой точке, поэтому облапать её как следует не представляется возможным. Хотя, разве может хоть что-то стать препятствием для самого Чон Чонгука?       — Чт… — удивлённо начинает Чимин, когда его подхватывают бережно, опускают на пол и разворачивают лицом к тумбе. В живот тут же врезается край столешницы, а со спины прижимается широкая грудь младшего, миниатюрное для парня тело хёна идеально устраивается в ненасытных объятиях. Чимин стонет глухо и откидывает голову на предоставленное плечо, когда уже довольно твёрдый чоновский член потирается о его попу сквозь несколько слоёв плотной ткани. Такого жалкого контакта тут же становится мало, и он заводит одну руку за спину младшего, надавливая на поясницу, а другую тянет за его шею, ближе к собственной наклоняя чужое лицо. Чонгука просить дважды не надо: он, теснее обнимая хёна поперёк живота, носом ведёт вдоль острой линии челюсти к подбородку и обратно, целует за ушком и прикусывает легко кожу на загривке. Тяжёлое дыхание старшего приятно шелестит на всю кухню, заставляя мурчать в ответ, полоснувшую кипятком низ живота страсть чуть поостыть и позволить ленивой нежности взять контроль на короткий миг. Короткий — потому что с Чимином долго нежничать не получается, он напрашивается сам, крутит тазом и двигает им вверх-вниз, провоцируя, уговаривая на более серьёзные действия.       Кто Чонгук такой, чтобы отказывать?       Мокрым поцелуем впившись в налитые, покусанные губы и оставив лёгкий след от зубов на впалой щеке, Чон опускается медленно на колени: ведёт вслед себе руками, лбом, носом вдоль прогибающегося позвоночника старшего и не может удержаться от того, чтобы прикусить чувственно кожу на пояснице. Чимин стонет звонко откуда-то сверху, и это единственные звуки, которые хотелось бы слушать всегда, до самой смерти и даже после неё. Чонгук сам уже нетерпелив до такой степени, что готов взять ножницы со стола и покромсать штаны старшего на кусочки, но разум пока не успел уплыть настолько далеко, так что он лишь хватается чуть дрожащими пальцами за пояс домашних спортивок и тянет ненужную ткань вниз. Весь мир сжимается для него вдруг в одну маленькую точку перед самым носом, а затем неумолимо разворачивается, едва ли не снося своей силой Чонову голову.       Чимин в его белье.       Чимин в тех боксах, которые были на самом Чонгуке ещё буквально вчера вечером.       Чимин в его гребаных трусах.       — Чимина-а-а-а, — севшим голосом сипит он, не сводя взгляда с надписи известного бренда на резинке. В ушах глухо грохочет сердце и шумит кровь, которая так активно начинает приливать в самые неудобные места. Чонгуку внезапно хочется убить и Чимина, и себя немного, потому что… какого вообще хрена?!       — М-м-м? — стонет вопросительно Пак, хотя не факт, конечно, что в ответ на зов младшего.       — На тебе моё бельё? — Чон впивается ногтями прямо в сочную ягодицу, пробравшись тремя пальцами под серую ткань своих, блять, боксеров. Он же вчера в них…       С лица Чонгука вдруг в одно мгновение сходит вся краска, он смотрит едва ли не умоляюще снизу-вверх в самые бесстыжие на свете глаза и понимает, что рассчитывать здесь абсолютно не на что. Чимин совершенно невинно закусывает нижнюю губу и сводит трогательно брови к переносице, якобы задумываясь. Паршивец.       — Так оно твоё, правда?       Чонгук рычит низко, хватаясь обеими руками за таз старшего и бесцеремонно его к себе разворачивая. Глаза вниз не опускает принципиально, потому что, во-первых, Пак должен хоть как-то это для начала объяснить, а во-вторых, бедное чонгуковское сердце может просто не выдержать картины анфас. Он смотрит неотрывно и испытывающе, сглатывает шумно, когда старший подносит указательный палец ко рту и закусывает, кажется, смущённо костяшку, не спеша устанавливать зрительный контакт.       — Почему на тебе моё бельё, Чимин?       Боже, Пак готов на спину упасть и как сука во время течки пошире ноги раздвинуть из-за тех стальных и требовательных ноток, что без труда угадываются в голосе младшего. Он, осмелев до крайности, закидывает вдруг правую ногу на чужое плечо, немного скованно из-за не снятых до конца спортивок, пяткой упираясь куда-то под лопатку и двигая ближе к себе. Чонгук теряет на мгновение равновесие и упирается вдруг подбородком в возбуждение старшего, от чего тот стонет бесстыдно, широко улыбаясь.       — Сюрприз, — хрипло выдаёт он, ведя небольшой ступнёй вниз по чоновской спине и заглядывая не то что в глаза — в самую душу. — Тебе же нравится, Чонгука, когда я твои вещи ношу, — у младшего едва ли глаз дёргаться не начинает. Этот хён. Взял и специально нацепил его грязное бельё. Где у этого извращенца тормоза?       — И Чимин-то извращенец? — грязно хихикает внутренний голос. — А сам ты тогда кто? Или стоит у тебя так каменно от отвращения?       И правда. Чонгук сглатывает шумно и чуть наклоняет голову, замечая внушительный даже сквозь ткань штанов стояк. Внутри обрывается всё в одно мгновение, потому что не хочется отчего-то признавать за собой такой странный кинк. Он поднимает было голову, чтобы возразить, но резко останавливается. Нос его проходится прямо по крепко стоящему члену Чимина — тот, очевидно, лишними вопросами голову себе не забивает, вовсю наслаждаясь процессом.       Нюх невольно улавливает довольно странный запах — будь проклята его обонятельная чувствительность. Сумасшествие какое-то.       Чонгук ясно видит собственное подсохшее пятнышко спермы на трусах там, где активно предэякулятом истекала его головка ещё вчера вечером, пока Пак творил чудеса с его сосками. Теперь же на светло-серой ткани, рядом с выделяющейся кляксой и немного на ней проступает новое пятно, темнее предыдущего, потому что Чимин, чёрт возьми, течёт и мокнет прямо сейчас. У Чона непроглатываемый ком в горле и постыдное желание прижаться лицом ближе, вдыхая полной грудью их смешанные ароматы. Глупо отнекиваться — он возбуждён. Его внезапно сильно возбуждает то, что Чимин в его белье, что оно не настолько свежее, что им можно было бы запросто делиться, и что пачкает старший несчастные боксеры точно так, как делал он сам. Что с ними не так, чёрт возьми?       — Готовься поплатиться своим задом, хён, за то, что заставил меня возбудиться из-за такого, — Чонгук старается звучать грозно, устрашающе, но Чимин, очевидно, добившись желаемого результата, лишь мычит довольно в ответ, выдыхая тихое «наконец-то», и толкается бёдрами, проезжаясь своим стояком по чоновской щеке.       У младшего все системы коротят и выходят из строя. Какого, он спрашивает, хуя?! Какое-то ругательство само собой срывается с губ, и он приподнимается на коленях, кусая сильно, до наливающихся фиолетово-бордовым отметин от зубов, кожу рядом с тазовой косточкой, а затем там же оставляет цепочку засосов, уходящих вдоль кромки боксеров к другому боку. С той стороны Чонгук кусает дважды, потому что хён стонет разбито и совсем не ругается, лишь член его дёргается возбуждённо где-то рядом с чоновским лицом. Красивый с мягким рельефом мышц живот каменеет, и Чон не отказывает себе в удовольствии взглянуть дальше, оценивая весь вид со своего весьма удобного положения снизу.       Чимин наблюдает за ним из-под потяжелевших век и часто пробегается по пересыхающим губам языком, у висков и на лбу еле блестит проступившая испарина, а грудь с напряжёнными горошинками сосков глубоко и тяжело вздымается. Чонгук ловит его взгляд своим и, не разрывая контакта, высовывает немного язык. Он чувствует, как задерживает дыхание старший, и, растянув уголки губ в довольной ухмылке, лижет коротко мокрое пятнышко. На тихом чиминовском стоне подаётся ближе, обхватывая губами головку, и втягивает в рот прямо через ткань боксеров. Твердые бёдра дёргаются, играя каждой заработавшей мышцей, и пытаются усилить контакт, но Чонгук лишь отодвигается немного, крепко удерживая таз старшего на месте. Дразнить теперь будет он, а Чимин пусть наслаждается тем, на что напросился.       Чон ведёт одной рукой вверх по чужому животу, мягко поглаживая, а другой лишь немного отодвигает резинку боксеров, позволяя головке показаться над кромкой, а затем отпускает резко, из-за чего та шлёпается на место звонко. Чимина натурально перетряхивает с этого — даже ноги начинают слегка дрожать, но возникать он даже не думает, уверенный на сто процентов, что обижать его здесь точно никто не собирается. Чонгук улыбается реакции хёна и дует поощрительно на потемневшую головку, а затем ведёт с нажимом самым кончиком языка от уздечки до блестящей смазкой уретры, проникает немного внутрь, дразнится. В носу до сих пор стоит их мускусный запах, и Чон выдыхает уже горячо, не специально, опаляя дыханием нежную кожу.       Чимину до зубовного скрежета мало, но он терпит, крепко сжав в небольшие кулачки свои ладони. Чонгук решает сжалиться, поглаживая успокаивающе напряжённое хёново бедро.       Боксеры (его? их?) в секунду оказываются спущенными. Член старшего стоит во всей своей возбуждённой красе, и Чон едва не пищит от восторга. Он считает себя, вообще-то, довольно приличным мальчиком, но минет Чимину делать любит до сводящих скулы судорог. После фирменного чоновского глубокого отсоса хён всегда таким чувствительным становится — иной раз одного касания хватает, чтобы довести до оргазма.       Чонгук облизывается голодно, поднимая хитрый взгляд наверх, и крепче сжимает ногу на своём плече, а затем добирается и до другой, с намёком надавливая по задней стороне. Чимин глядит немного неверяще, но, кажется, понимает и, опершись локтями о столешницу, закидывает вторую свою конечность за спину младшего. В шею тому сразу же упираются так и не стянутые до конца штаны и боксы, душат слегка, и Чон понимает, что заводится лишь сильнее, тянясь ртом к аккуратному, толстому члену старшего.       Он сам стонет в унисон с Паком, ощущая привычную тяжесть чужой возбуждённой плоти на своём языке, и берёт глубоко сразу, расслабляя горло и втягивая щёки. Чимин ругается громко, закидывая голову назад и подаваясь бёдрами навстречу. Чон уверен, что он жуёт сейчас наверняка свои невозможно прекрасные губы, и чувствует, как его собственные пульсируют от желания поцеловать, но лишь упрямо пропускает Чиминов член глубже в глотку, почти не давится даже. Язык умело обхаживает каждый предоставленный сантиметр, давит приятно на вздувшиеся венки и щекочет легко у основания. Головка упирается в заднюю стенку горла, и Чонгук стонет, ощущая, как тело в его руках вибрирует в ответ. Сильные бёдра интенсивнее сжимают его шею по бокам, так что дышать становится действительно трудно.       Официально, Чон Чонгук законченный извращенец — с чужим членом за щекой ему уже не зазорно как-то признать, что его кроет по-страшному от лёгкого удушья, от собственного несвежего белья на своём несносном парне, от того, что тот самый парень буквально трахает его в рот, подмахивая умело тазом навстречу любезно предоставленному рту. Если с Чимином, думает он, то пусть — всё в порядке, всё прекрасно и даже лучше.       — А-а-ах, Чонгука-а-а, — стонет громко старший, поднимая голову и глядя на него совершенно диким взглядом, полностью затопившими радужку зрачками. У Чонгука мурашки ползут от загривка вниз по позвоночнику — он только взял Чимина в рот, а тот уже выглядит так разбито. Невероятно.       — М-м-м, — мычит он в ответ, из-за чего старший дёргается, как от удара тока, и роняет непристойное предложение чьей-то матери.       — Боже, Чонгук, Чонгуки, милый, хороший мой… остановись… я не хочу только от этого к-кончить…       Чон не говорит ни слова, освобождая одну руку и протягивая её хёну, и продолжает сосать, только уже в чуть более медленном темпе, не столько желая сильнее завести, сколько поддерживая томящееся внизу живота возбуждение. Чимин моргает пару раз растерянно, но понимает всё же, что от него хотят, и чуть поворачивает в сторону голову. Смазка. Она стоит ровно там, где младший оставил её вчерашним утром, всеми силами пытаясь уломать хёна на нежный секс на кухне. Уломал, вроде как, пусть и с запозданием.       Чимин тянется одной рукой к полупустой баночке смазки, и, схватив её, еле умудряется открыть. В нос тут же ударяет запах мяты, из-за чего он морщится немного, хватая широкую чоновскую ладонь и выливая на неё немного жидкости. Чонгук в благодарность заглатывает глубоко и растирает смазку между пальцами, ныряя рукой под хёновы штаны. Чиминова дырочка сжимается уже сладко в предвкушении, а Чон не упускает возможности подразнить немного, касаясь сморщенного колечка мышц самыми кончиками, ведя вверх к чувствительной мошонке, а затем снова вниз ребром по расселине двух самых прекрасных на свете ягодиц.       Старший пыхтит нетерпеливо, крутя тазом, и бьёт пятками в спину, на что получает приглушённый его собственным членом смешок и долгожданное проникновение, которого сразу же становится мало. Чимин достаточно мягкий ещё со вчерашнего вечера, и Чонгук прекрасно это знает, сам же растягивал, но добавлять второй палец не спешит. Он со знанием дела скользит средним по влажным и тёплым стеночкам, поглаживает, меняя углы. На коже старшего рассыпаются мурашки, он хмурит брови и втягивает в рот нижнюю губу, пока Чон в свой рот втягивает тёмную головку, щекоча языком дырочку уретры и наслаждаясь солоновато-горьким привкусом предэякулята. Чимин какой-то нереальный в его руках: кажется, отпустишь на секунду — и вовсе растворится, словно не было никогда.       Ещё один палец толкается внутрь, и старший стонет уже более довольно, откидывается спиной на столешницу и скрещивает ноги на чоновской спине. Плечи у того побаливают уже немного, но он готов ещё какое-то время потерпеть — в конце концов, с Чимином любая боль кажется сладкой, как тот самый чупа-чупс со вкусом пина колады.       Кончики пальцев уверенно проходятся по комочку нервов внутри, из-за чего тело хёна дёргается, вытягиваясь струной, а затем так же резко расслабляется. Пак стонет, мотая головой из стороны в сторону, и сам сильнее насаживается. Рот и пальцы, которых уже три и которые растягивают на манер ножниц, творят с ним какую-то магию. Спроси его собственную дату рождения или какой сейчас год — вряд ли ответит (только если от этого не будет зависеть его удовольствие).       — Тебе же хватит этого, чтобы кончить, да, Чимина? — невинно интересуется Чонгук, освобождая свой рот и заменяя его тут же тесно сжатым кулаком, в который старший толкается с не меньшим рвением. Пак поднимается тут же обратно на локти и, почти зло прищурившись, спрыгивает вдруг с плеч младшего, из-за чего и пальцы того из него выскальзывают. Он вздёргивает Чонгука нетерпеливо на ноги, которые вообще-то немного онемели и плохо слушаются, и целует грубо, напористо, вкладывая в каждое движение губами и языком, в каждый укус всё бушующее по телу желание, показывая меру своего нетерпения. Одним резким движением разворачивается спиной к младшему и тянет за руки на себя, смыкая большие ладони на своём животе. Чонгук мурчит довольно, ведя носом по линии роста волос и балдея от их цитрусового запаха.       Его возбуждённый уже до невозможного член, всё ещё спрятанный под слоями одежды, идеально ложится между двух идеальных же ягодиц старшего, и Чонгук не отказывает себе в удовольствии расцепить руки и сжать нетерпеливо упругую плоть, тут же краснеющую от его прикосновений. Чимин потирается сам, кидая короткий, многообещающий взгляд из-за плеча, и ложится грудью на тумбу, немного расставляя ноги в стороны.       В этот раз упрашивать Чонгука не надо: он сам тянется к отставленной баночке смазки, сам стягивает собственные спортивки с боксерами и смазывает и без того мокрый на головке член. Внезапная мысль чуть отрезвляет, и он выпрямляется, привлекая внимание старшего.       — Чимин, у меня нет с собой презерватива. Подождёшь, я…       — Давай без него, ну же… — нетерпеливо шипит Чимин и кидает раздраженный взгляд из-за плеча. У Чонгука, честно, дыхание перехватывает, потому что, вообще-то, не часто ему такая радость перепадает. Сегодня определённо какое-то грёбанное, внеплановое Рождество. А вот и подарочек, собственно.       Головка только касается чуть открытого входа, а Чимин уже плывёт в какое-то кисельное состояние. Бёдра трясутся и подаются навстречу долгожданному толчку, и Чонгук не мучает больше, неумолимо проникая внутрь. Ощущать хёна на себе вот так вот без защиты какой-то рай — прямо как в его же сладком ротике, только теснее и жарче в пару тысяч раз. Мягкие ягодицы упираются, наконец, в его пах, и Чимин стонет как никогда удовлетворённо, заводя одну руку за шею младшего, притягивая к себе и чувственно целуя в губы. Чонгук возвращает руки на его грудь и чувствует, как бешено под ладонями колотится чужое сердце. Такая естественная вещь заставляет всё внутри сжаться до размеров карандашной точки и раскрутиться затем как натянутая спираль.       Шлепки тел друг от друга с едва слышных становятся настолько громкими, что Чон перестаёт слышать собственные тихие стоны — зато прекрасно слышит Чиминовы, грешные и надрывные. Старшего с каждой секундой разносит всё сильнее, он меньше себя контролирует и повторяет как мантру имя Чонгука, какой он хороший и любимый, какой замечательный у него член.       Чонгук вдруг грубее, чем хотелось нажимает на чиминовскую поясницу и толкается особенно глубоко.       — О мой… — запинается Пак, едва ли не взвизгивая, и откидывается головой на сильное плечо младшего, одна рука которого теребит безжалостно его сосок, а другая туго обхватывает до болезненного напряжённый член. Под закрытыми веками пляшут звёзды и расходятся рябью бордовые круги. Щекочущее чувство под диафрагмой перекидывается на все органы и давит своей сладкой тяжестью на низ живота. У обоих.       Чонгук чувствует себя рядом с хёном каждый раз заново родившимся и уверен, что чувство это обоюдно. Во всяком случае, разбитое наслаждением лицо старшего именно об этом и говорит.       Каждая мышца в теле горит восхитительно, будто по ней пустили ток в тысячу вольт, не меньше, обуглили в грязную сажу и даже костей не оставили — такая же горстка пепла. Если ангелы существуют, то они определённо поют голосом находящегося на грани Чимина, который дёргается весь в предоргазменных судорогах и едва ли не рвёт с корнями волосы на голове Чонгука. Растраханная желанным членом простата посылает по нервам кипяток, обжигающий и отдающийся самой сладкой на свете болью. Ноги дрожат и не держат совершенно, но он старается изо всех сил не упасть, чтобы не упустить этого накатывающего ощущения.       — Ты такой мокрый, хён, — хрипит в порозовевшее ухо Чонгук, прекрасно зная, какой эффект на готового кончить Чимина имеет его голос, — и снаружи, — большой палец с нажимом проходится по головке, — и внутри, — сильный толчок заставляет упругие ягодицы немного затрястись. — Кончи для меня, Чимина, — шепчет уже Чон, кусая горячую, розовую скулу, и направляет внезапно член старшего куда-то вниз, — кончи прямо на моё бельё…       Чимин стонет разрушено, всхлипывает даже, ловя перед глазами самую яркую звезду, и кончает, дёргаясь всем телом. Сперма в такт чоновским толчкам выстреливает из него, попадая на серые боксеры, немного спортивки и пол. Ведёт неимоверно от подобной картины. Чонгук дожимает собственное удовольствие, наслаждаясь судорожно сжимающимися стеночками старшего, но останавливается, когда слышит болезненный стон. Он помогает Чимину слезть со своего члена, и тот, развернувшись, падает на колени, хватаясь подрагивающими пальцами за его плоть и послушно высовывая язык.       Чонгук рычит дико совсем, и помогает небольшой ладошке дрочить себе. Перед глазами только длинный хёнов язык, пухлые, зацелованные губы и раскрасневшееся лицо, которые так хочется украсить… Додумать он не успевает, кончая с низким, утробным стоном, пачкая своей спермой всё то, что так хотел испачкать, на что Чимин лишь облизывается довольно и дожимает из него последние капли.       Ноги Чонгука тоже отказываются его держать, поэтому он оседает прямо перед хёном, хватаясь обеими руками за его довольное лицо и нежно с тихим выдохом целуя. Чимин шевелит губами в ответ лениво, счастливо улыбаясь самому себе.       — Провокатор, — хрипит, наконец, Чонгук, слыша в ответ самый прекрасный на свете смех.       

* * *

      — Пойдём, малыш, нужно найти тебе чистое бельё, — произносит устало Чонгук и протягивает широкую ладонь в сторону Чимина. Тот якобы раздумывает недолго, но руку принимает, перешагивая и так болтающиеся у самых щиколоток штаны с чоновскими боксерами.       — Я здесь хён, вообще-то! — важно заявляет он, ойкая удивлённо на прилетевший по ягодице шлепок.       — Я знаю, малыш-хён.