Прощение

По словам Уилсона, в этой части леса было безопаснее всего. Высокие деревья, царапающие своими верхушками низкие облака, густые кусты, надежно скрывающие их сгорбившиеся у костра силуэты и успокаивающая отдаленность от паучьих гнезд – все это говорило о том, что здесь можно было задержаться. Хотя бы дольше, чем обычно. А то в последнее время им очень часто приходилось разбивать лагерь на новом месте. Максвелл ненавидел этот мир. Точнее, начал ненавидеть его, когда оказался здесь в роли безропотной марионетки, которая только и может, что спасать свою жалкую жизнь и развлекать невидимых зрителей. Его тошнило от своей беспомощности, тошнило от того, что каждый шаг здесь нес за собой последствия, и еще больше его раздражало собственное незнание элементарных вещей. Максвелл понимал, что он был лишь теоретиком, можно сказать, наблюдателем, который никогда не знал на самом деле, как правильно добыть шерсть к зиме или где поджидают его те или иные опасности. Поэтому, оказавшись в столь безысходном положении, ему пришлось обратиться к Уилсону. Это было не специально. Чистая случайность, которая заставила Максвелла заткнуть чувство собственного достоинства и попросить Уилсона о помощи. В тот день он из последних сил старался найти себе прибежище, но все буквально сыпалось из рук, и он уже был готов потушить свой слабо горящий факел и отдаться на растерзание окружающей тьме. Но в последний момент, когда, казалось, силы уже окончательно оставили его, он заметил вдали огонь. Пройдя несколько десятков метров, он увидел Уилсона, который склонился над своим костром и жарил морковь. Максвелл не знал, как он отреагирует на его появление, и был готов к любой реакции. Разве что кроме… Он помнил, с каким удивлением, слабым ужасом смотрел на него Хиггсбери, когда тот появился на пороге его лагеря. Максвелл был уверен, что он оттолкнет его, заставит убраться как можно дальше и не позволит никогда вернуться. Ведь он был врагом, он был тем, кто изрядно подпортил ему кровь и раз за разом наслаждался его страданиями, но нет. Ничего подобного не было. Уилсон без лишних слов принял его к себе и помог освоиться в новом, чуждом для Максвелла мире. Это было дико. Это было странно. Прошло уже изрядно времени, но находиться рядом с Уилсоном столь близко было сложно. Невыносимо смотреть ему в глаза, разговаривать, чтобы не чувствовать прожигающую грудь вину. Что со мной происходит? После того, как тени оставили его, и он снова стал самим собой, его терзали те самые человеческие чувства, которые уже долгое время ему были недоступны. Только вот воспоминания не померкли. Они были такими же яркими, жгучими, болезненными, и, смешавшись с его новым восприятием реальности, превращались в ядерную смесь. Сначала Максвелл врал самому себе, что ничего не помнит. Но он помнил все абсолютно ясно, как будто это было вчера, и до сих пор ощущал отголоски того ненормального садистского удовольствия. Раньше это доставляло ему невероятное наслаждение. – …Вы боитесь меня, мистер Хиггсбери? – шептал Максвелл на ухо загнанному в тупик мужчине, который не мог ничего поделать. – Соглашусь, для этого есть основания. Ему ничего не стоило сбить Уилсона с ног, и тем более ничто не помешало ему прижать трепыхающееся, подобно мотыльку, чужое тело к земле. Максвелл помнил его страх в глазах. Он помнил, насколько приятно было наблюдать за расширенными от ужаса зрачками Уилсона, ощущать упирающиеся в грудь руки и слышать тихие, едва слышные просьбы остановиться, которые распалили еще больше. – Все мы должны за что-то платить, – сказал ему Максвелл, тяжело дыша. Волна возбуждения накрывала его с головой и еще сильнее затуманивала сознание. – И сейчас вы вернете мне долг за то, что все еще живы. Уилсон попытался ему что-то ответить, и очередной раз уперся руками ему в грудь, но Максвелл с легкостью перехватил его запястья и прижал к холодной сырой земле. Чужой голос становился тихим шумом на фоне, который лишь еще сильнее распалял. Облизнув свои пересохшие губы, Максвелл зацепил пальцем край рубашки Уилсона и потянул ее наверх. Дальше все окончательно превратилось в хаос, в котором только он мог диктовать правила. Максвелл помнил словно сквозь дымку, как сильно он был одержим и как сильно, до синяков, сжимал пальцами чужую бледную кожу. Что его удивило, Уилсон почти не просил пощадить его. Только пару раз с его губ сорвались хриплые слова, которые Максвелл так желал услышать. Увы, Хиггсбери, как и предполагалось, был чересчур гордым. У нас еще очень много времени впереди, чтобы это исправить… Тогда все было его игрой, где царили его правила, и он мог продлевать партию до бесконечности. Времени действительно было предостаточно, но его не хватило, чтобы окончательно сломать Уилсона. В нем было слишком много жизни. Но потом тьма спала, и не осталось ничего, кроме всепоглощающей тоски. Подобное Максвелл не испытывал уже много лет. Внутри словно лопнул пузырь, оголив болезненную рану, и теперь каждое телодвижение, каждая мысль приносила вместе с собой невозможные мучения. Ему было сложно находиться рядом с Уилсоном. Ему было сложно говорить с ним. Ему очень хотелось все исправить, но не было ни единой возможности сделать подобное. Обычно они проводили время порознь, каждый занимался своим делом и вносил свою лепту в их быт. Но с началом первых заморозков они все чаще встречались у большого кострища, которое разводили в центре своего лагеря. Максвелл сидел недалеко от Уилсона, но их все равно будто разделяло огромное расстояние, которое, казалось, никогда невозможно будет преодолеть. Даже на столь маленьком клочке земли. Максвелл смотрел на Уилсона украдкой, стараясь не привлекать его внимания. Большую часть времени Хиггсбери действительно был настолько сильно увлечен постройкой новой алхимической машины, вытачиванием топора или изобретением какой-то вроде ерундовой, но все равно, по его мнению, нужной вещи, что не замечал ничего и никого вокруг. Максвеллу нравилось в такие моменты наблюдать за ним. Особенно сейчас, когда он находится в лагере на позиции напарника, а не некой угрожающей силой извне. Только вот вряд ли он меня воспринимает по-другому. Максвелла раздражало, что он не мог понять, о чем думал, что чувствовал Хиггсбери. Но еще сильнее его терзал стыд, в существовании которого ему трудно было себе признаться. Ему было страшно вспоминать о том, что он творил в прошлом. Возможно, находясь где-то далеко отсюда, Максвеллу бы без труда удалось забыть обо всем, и, усмехнувшись, снова упиваться своим величием и приступить к новым грандиозным планам. Но, находясь здесь, он каждый день смотрел в глаза человеку, в которых отражался весь тот страх и ужас, в которых был виноват только он сам. Он не знал, как объясниться. Как подобрать слова. Это было выше его сил, и гордость, такая колючая, давящая, каждый раз не позволяла ему открыть рот и вымолвить хотя бы слово. В чем дело? Неужели я действительно такой слабак? Но сегодня что-то изменилось. Максвелл понимал, что не сможет больше молчать, и в момент, когда солнце скрылось за горизонтом и они вновь оказались на до невозможности близком расстоянии друг от друга, он подошел к Уилсону. Хиггсбери как раз в этот самый момент хотел начать приготовление собранной накануне еды. Он разложил вокруг себя припасы в несколько кучек, заранее заточил палочки и хотел уже начать, как Максвелл неожиданно его прервал. – Мне бы хотелось поговорить, мистер Хиггсбери, – сказал он тихим, слегка осипшим голосом. Последние ночи были до ужаса холодные, и Максвелл бы не удивился, если бы заболел. – Если я вас, конечно, не отвлеку. Уилсон отложил в сторону палочки и вопросительно посмотрел на него. Даже сейчас, в столь поздний час после сложного утомительного дня, он не терял своей наивной непосредственности и интереса ко всему, к каждому делу, за которое брался. – О чем? – Мне неприятно это вспоминать, но есть вещи, которые мне уже давно не дают покоя. Это воспоминания, кошмары, которые я вижу каждую ночь, и я не могу их побороть, – начал он, отводя взгляд и попутно обвиняя себя за свою слабость, которую он так презирал в других. – У вас такое бывало? – Кошмары? – непонимающе переспросил он. – У кого они не бывают. Особенно в столь своеобразном месте. Последняя фраза прозвучала, как укор и горькая насмешка над происходящим. – Скорее, я имел чувство вины за содеянное, мистер Хиггсбери. Были ли вещи в вашей жизни, которые вы никогда не сможете себе простить? Уилсон на мгновение задумался. Он отвел взгляд и посмотрел куда-то ввысь, в темную даль, которая была скована безмолвной тишиной. – Может и были, – Хиггсбери пожал плечами. – Но сейчас это уже не важно. Все осталось в прошлой жизни. В той жизни, из которой я тебя забрал. – В таком случае, вы вряд ли сможете до конца понять, что я чувствую, глядя на все это, – усмехнулся Максвелл, взмахивая руками и будто обводя ими все вокруг. – Мне просто хотелось сказать… Что я не могу объяснить свои действия, и я не хочу, чтобы вы думали, что я считаю это нормальным… Это ненормально. Совершенно ненормально. Уилсон молчал и внимательно слушал каждое его слово, отчего Максвеллу становилось еще невыносимее. – Мне просто хочется сказать, что я понимаю свою вину… Точнее, осознаю то, что натворил. Это чертовски скверно. Я загубил столько невинных жизней и… Не считался ни с чем. Но это был не я. Да, все мои действия были продиктованы силами извне, но я натворил достаточно бед, и мне безумно стыдно за них. Я просто хочу сказать… Неожиданно Уилсон пододвинулся к нему ближе и в следующий миг взял его руку в свою, крепко сжал. – Все хорошо, – сказал Хиггсбери, внимательно глядя ему в глаза. Максвелл был ошеломлен и не мог заставить себя даже пошевелиться. – Поверьте, сейчас мне не за что вас винить. Точнее, я не могу винить человека, который сидит прямо передо мной. Все осталось в прошлом. Сейчас мы в одной лодке, и нам остается только думать о том, чтобы спастись. Уже вместе. Какого черта ты несешь? Максвелл был зол. Он злился на этого мужчину, с дурацкой взлохмаченной прической, который так просто принял его к себе, а теперь вот так просто прощает? Это было невозможно. Это выбивалось из его понимания мира, реальности, которая существовала вокруг него. Он снова посмотрел на Уилсона, который слегка улыбнулся ему в ответ и выпустил ладонь Максвелла из своей слегка теплой руки. – Если вы не против, я продолжу. Скоро начнутся холода, и нужно готовиться, – он снова взял палочки и продолжил заострять их концы, чтобы надеть на них мясные шарики. Недолго потоптавшись на месте, Максвелл плюхнулся рядом с ним и взял самодельные инструменты в руки. – Не возражаете, если я помогу? Уилсон простодушно пожал плечами. – Без проблем. Быстрее разберемся и сможем перекусить. Дальше они почти не разговаривали. Каждый выполнял свою работу в полной тишине, и лишь треск костра наполнял ее громкими, резкими звуками. Максвелл понимал, что должно пройти много времени, прежде чем он сам простит себя за содеянное. Слишком много грехов, слишком много запекшейся крови было на его руках. Но он был готов признаться, что после разговора с Уилсоном стало полегче. Максвелл сделал первый шаг на путь к своему искуплению, и теперь осталось только подождать. Время лечит. Время помогает затянуть даже самые глубокие раны. И сейчас, сидя в темноте, посреди бескрайней темноты, он понимал, что готов ждать. Все рано или поздно окончательно завершится, и он обретет долгожданный покой.