sound off the sirens

Кенма не любит Главную улицу Восторга за её утопическую, фабричную красоту и за сырость, от которой не спрячешься за огромными стеклянными стенами. Здесь, на дне океана, каждый паскаль давления ощущается как лишний кирпич на голову, каждая кричаще-красная неоновая вывеска «Садов Евы» или рассыпающееся золотыми искрами объявление о выставке Сандера Коэна — как назойливое напоминание о том, чьи и какие идеалы обличает Восторг. Главную улицу Кенма видит каждый день, когда на «Атлантик Экспресс» его из Гефеста вытягивает Куроо. Гефест Кенма любит — там совсем не чувствуется морской сырости, а общаться можно с приборами, не с людьми. Там гул геотермальных приборов заменяет собой любую светскую беседу, а тяжёлый жар ядра чувствуется как глоток свежего воздуха. Так быть не должно, говорит Куроо, когда извлекает Кенму из его кабинета на посту охраны, а сигарету — из своего кармана. Плохо, когда торчишь в Гефесте целыми днями, поучает Куроо, а сам щёлкает пальцами и подносит вспыхнувший на них огонёк к кончику сигареты. Так можно и кожу высушить раньше времени, мурлычет Куроо и отдаёт сигарету — Кенме. А тот затягивается, потому что огня не хватает даже в Гефесте. Огонь ему дарит Куроо, когда тянет за собой на ужин в один из тех ресторанов, где его все давно знают в лицо. Кенма — простой техник в Гефесте, один из лучших, но всё же простой, и ему не место на Главной улице, среди элиты. У Кенмы пальцы гудят от консольных команд, в ушах вечный гул сирен охранных систем, а от кожи всегда тянет жаром Гефеста. От Куроо тоже тянет жаром, но другим — искусственным. В глазах Куроо блестят и искрятся неоновые вывески рекламы плазмидов, в его кармане с пачкой сигарет для Кенмы соседствует шприц с инъекцией Евы, а на губах играет довольная ухмылка, когда на пальцах пляшут крохотные молнии и язычки пламени. Эту ухмылку Куроо успевает сцеловать о губы Кенмы слепыми и неуютными поцелуями, он всегда целуется так, будто ставит печать, об этом Кенма узнаёт впервые уже очень давно. Он вообще очень много знает. Например, Кенма знает, что у Куроо всё левое предплечье исколото иглами, а по его венам вместо кислорода бежит Ева, и потому кровь у Куроо голубая во всех смыслах. Ему на Главной улице рады всегда и везде — так же, как рады на выставках, в «Адонисе», на Аллеях Сирен, в любом богатом месте утопического Восторга. Кенма пропах Гефестом, а от Куроо тянет приторным ароматом цветочных деревьев Аркадии, и главный помощник Джулии Лэнгфорд — скорее привилегия и повод прихвастнуть, чем действительно звание. Потому что Кенма честно понятия не имеет, работает ли Куроо в научных лабораториях или просто делает вид, но когда он говорит о чём-то, помимо сухого воздуха Гефеста и того, что Кенме необходимо другое место работы, его действительно интересно слушать. Но половина их разговоров заканчивается за столиком с видом на мерцающие в ряби воды небоскрёбы (можно ли их вообще так называть, если неба ни один житель Восторга не видел уже лет сорок?) и односложным советом: — Тебе нужно перебраться ко мне. И таким же односложным сожалением: — Я не могу, ты же знаешь. Кенма неуютно поводит плечами, Куроо критически вздыхает — так, как умеет только он, и обычно именно в такие моменты Кенма думает, что особенного в своей жизни он сотворил, чтобы заслужить внимание кого-то, как Куроо. Потому что в Восторге нет богов и королей, только Человек, но люди бывают разными, и Кенма Куроо — не заслужил. Не заслужил его сигарет и трепещущих огоньков на пальцах, искр в глазах и шаловливых ухмылок, не заслужил обедов на Главной улице, не заслужил поцелуев-замков на собственных губах, мимолётных касаний горячими от плазмидов пальцев по бёдрам и ключицам, не заслужил ничего, что имел по его, Куроо, вине — или по его милости. Капиталистическое общество строится по принципу «если берёшь — отдай», и Кенма не знает, что Куроо нужно, потому что он отдаёт, но не берёт. — Моя валюта — ты сам, — улыбается Куроо, когда Кенма задаёт ему этот вопрос с таким чувством, словно принимает участие в государственной измене. — Пока ты рядом, ты платишь за моё общество. И это не проституция, они оба об этом знают, просто Кенме хорошо рядом с Куроо, а Куроо симпатичен Кенма. Отношения по договорённости — лучшее, что может сформировать и предложить своим обитателям такой город, как Восторг, где каждый кубометр воздуха используется как разменная монета, а каждое предложение рождает свой спрос. «Ты платишь за моё общество своим» — вот и всё, ничего больше, обе стороны довольны своим договором и претензий друг к другу — разве что совсем чуть-чуть, думает Кенма, глядя на ресторан, — не имеют. — Поэтому давай, расскажи, как прошёл твой день? Дни у Кенмы проходят однозначно, но Куроо всё равно нравится. Не однозначность, а его голос. Кенма слышит свой голос, тихий и неуверенный, не понимает, что в нём можно найти, не понимает, что Куроо нашёл в нём с самого начала, когда Кенма бывал в Аркадии (один раз в своей жизни) с проверкой охранных систем. Они знакомы больше года, и Кенма уже теряет счёт сигарет, которые Куроо покупает ему в Форте Весёлом, учится различать с закрытыми глазами свою домашнюю лапшу и пасту по-кайенски, привыкает к Главной улице и её софитам, пытается жить в месте, где его не ждёт никто, кроме Куроо Тетсуро. При виде Куроо у Кенмы в голове гудят сирены, с которыми включается охранная система Гефеста, сирены, означающие «беги куда подальше, иначе умрёшь». Но Кенма под завывания этих сирен только наклоняется за очередной сигаретой из чужой руки, тянется на цыпочки за дымным и горячим поцелуем, и маленькие сигнализации в его голове захлёбываются воем — это единственные сигнализации, которые Кенма не знает, как отключать. И сколько бы дней с их последней встречи ни прошло, когда Куроо в туалете ресторана закатывает рукава рубашки и склоняется над раковиной, Кенме хватает одного взгляда, чтобы понять, сколько инъекций Евы он сделал сегодня. Если Кенма живёт в Восторге, то сам Восторг живёт в Куроо. Пышет своим блестящим фасадом и неоновыми вывесками прямо на его радужке, рассыпается искрами на его пальцах, полыхает огоньками на кончике подожжённой сигареты, течёт инъекциями голубого вещества, которого сам Кенма откровенно боится. В его квартире в ряд стоят бутылочки осушённых гентоников — из тех, что Гефест предоставляет бесплатно, чтобы лучше обращаться с охранной системой. Кенма смотрит на плазмиды, на Куроо, и ему одновременно страшно и любопытно почувствовать холодное прикосновение иглы к своей коже. Но Куроо никогда не предлагает. Он делает Кенме тысячи предложений, начиная от ужина в ресторане и заканчивая квартирой здесь, на Главной, смотрит на него из-под полуприкрытых век, трепещущих в экстазе от проникающей в организм Евы, но — не даёт попробовать. Никогда. Вместо этого он говорит: — Они как героин, только в тысячу раз хуже, — и задумчиво смотрит на переливающуюся жидкость в одноразовом инъекционном шприце. — Слишком быстро привыкаешь. Даже не могу представить, как бы жил без этой дряни у себя в крови — АДАМ, чтоб его, и назад дороги нет. Чувствую, что закончу так же, как те ребята из затопленного Универмага. Слышал, что там творится? Райан превратил его в тюрьму для поехавших прихвостней Фонтейна… Кенма знает, что так переводят тему, и отвечает только: — Слышал, — и закрывается руками, но Куроо не расстраивается. О плазмидах он больше не говорит, только о политике, о Восторге, о научных исследованиях, о художественных выставках и картинных галереях, которые Кенма обязан посетить в свой выходной… — Завтра тридцать первое, — лениво зовёт Куроо, обрывая самого себя. Хотя он не умеет прерываться, каждое его слово — продолжение предыдущего, и он плетёт из них такие ковры, что Кенма чувствует себя неполноценным каждый раз, когда открывает рот, даже если здесь, на Главной, это позволительное чувство. Позволительно нахмуриться и спросить: — И что? — Тридцать первое декабря, — Куроо улыбается нагло, и Кенма понимает, что его опять крадут куда-то туда, где он не должен и не хочет быть. — На носу тысяча девятьсот пятьдесят девятый. В «Кашмире» будет бал-маскарад. Когда ты в последний раз куда-то выбирался? Сирена в голове Кенмы орёт так истошно, что впору броситься на пол и зажать уши ладонями. А Куроо улыбается так, будто научился одним движением губ запускать все охранные системы чужого мозга. Хотя почему «будто», если так и есть. — Я не пойду туда, — округляет глаза Кенма. — Куроо, ты спятил. Мне нечего там делать. Кенма знает, куда Куроо собирается его затащить. Кенма знает, что «Кашмир» — последнее место в Восторге, где его и правда ждут, Кенма знает, что роскошнее этого ресторана нет ничего во всём городе, за исключением, быть может, личных комнат Эндрю Райана, и Кенма знает, что один костюм на любом из посетителей этого ресторана будет стоить дороже, чем вся его жизнь. А Куроо говорит: — Ты будешь со мной, я всё решил, — таким тоном, словно не он сейчас разрушает всё, чем Кенма живёт после прибытия в Восторг. — Кенма, я записал тебя в свои «плюс один», ты не можешь отказаться, иначе кем я буду выглядеть в глазах остальных? — А кем буду выглядеть я? — тихо, рассерженным котом шипит Кенма через стол, за которым они ужинают. — Я не могу просто… — Там все будут в масках. Никто друг друга не узнает. Брось, Кенма, это событие года, его нельзя пропустить! Куроо всё ещё улыбается, и улыбка каждую секунду созерцания лица Кенмы превращается в лёгкую ухмылку: Куроо знает, что Кенма не откажет, Кенма не сумел отказать с самого начала, когда Куроо без труда вошёл в его жизнь. Кенма хочет задать тысячу вопросов. Почему я? Неужели в городе нет других людей? Что мне там делать? А если я не смогу? Не мог бы ты позвать кого-нибудь другого? Я хочу отказаться, мне не место там, среди всех этих людей, мне не место среди людей вообще, не место рядом с тобой, Куроо… Но Кенма спрашивает только: — Ты уже и маску купил? — обречённым тоном смертника, добровольно подписавшего себе приговор. А Куроо кивает, как палач, заносящий топор над подставленной шеей, и улыбка Чеширского кота мерцает на губах в тон горящим плазмидными искрами глазам. В эти глаза нельзя смотреть дольше десятой доли секунды — сгоришь. Жаль, что Кенму об этом не предупредили перед его визитом в Аркадию. Жаль, что Кенму никто и никогда не предупреждал о том, насколько опасен и коварно низок Куроо Тетсуро. Потому что Кенма, даже не бывая на светских вечерах в «Кашмире», сходу может сказать, кого обычно записывают в «плюс один», и это не друзья и даже не лучшие друзья, и Кенма не хочет чувствовать себя таким «плюс один». Но Куроо он об этом не говорит. Просто кивает на всё, в том числе на предложение выйти покурить, смотрит на Куроо и озвучивает только: — У тебя кровь. Из носа. Куроо тихо ругается сквозь зубы, касается пальцами ноздри и медленно, недоверчиво слизывает каплю с подушечки. Кенма следит за ним с растущим волнением. — И с чего бы… — бормочет Куроо недоумённо. — А. Ладно. Хочешь курить? Он проводит ладонью по носу, слизывает кровавую дорожку, как мазохист, и наклоняет голову в сторону Кенмы. Тот кивает, получает очередную зажжённую пальцами сигарету и инъекцию в самое сердце — только это не Ева, Кенма знает, глядя на то, как Куроо достаёт шприц, Кенма знает удивительно много вещей, и одна из них — — Давай я, — просит он, протягивая руку за инъекцией. И одна из них — Ева действует на организм не так. Ева вызывает привыкание, но не отчаянное желание брать ещё и задыхаться в собственном жаре, Ева дарит эйфорию, возможно, даже приглушает сирены в голове — Кенма не хочет рисковать, чтобы узнать. Хотя огонь на пальцах зачаровывает. Куроо довольно щурится, протягивает руку с закатанным рукавом и оголённым предплечьем, усмехается: — Коли. Игла мягко входит под кожу — туда, где нет синяка от прежних неаккуратных инъекций, Куроо в исступлении закрывает глаза, тонко выдыхает, когда Ева проникает в кровь, и Кенма смотрит — как трепещут ресницы Куроо, как приоткрывается его рот, как раздуваются крылья его носа, а к губе стекает кровавая дорожка, как по венам и кончикам пальцев начинают плясать маленькие молнии. Красиво. ~ — Красиво, — говорит Куроо эхом, разглядывая Кенму в кроличьей маске. В маске, которую Куроо вручает ему на кончиках пальцев поверх сложенной стопки одежды — чёрного фрака, плечи которого будто присыпаны серебристым снегом. Маска искрится снежно-белым, о кроличьи уши можно порезаться, и хорошо, что под ними не видно, как на щеках у Кенмы начинается пожар сродни тому, который обещает реклама плазмидов. Потому что Кенма определённо полыхает — и когда Куроо смотрит на то, как он переодевается, и когда Куроо мучительно медленно собирает его волосы в хвост на затылке, и когда Куроо сам, подмигивая, тянется за своей маской. Его жёлтые глаза поблёскивают в прорезях чёрной кошачьей морды, его галстук белый, а вихор на затылке пребывает в привычном беспорядке, но сам Куроо спокоен и невозмутим, а Кенма близок к панике. И когда Куроо говорит ему, что всё в порядке, Кенма не верит. Ему продолжает казаться, что всё это — не «в порядке», а одна большая ошибка, и вот сейчас ему вежливо укажут на выход. Но все почему-то молчат — Куроо степенным шагом ведёт его за руку к высокой арке входа, к голубой неоновой вывеске, и его глаза в её свете искрятся знакомыми молниями. Куроо сообщает своё имя на входе, подталкивает Кенму в спину, и ни о какой ошибке не может быть и речи, и «Кенма, расправь плечи, не сутулься», и, когда они стоят перед дверью в главный зал, Куроо вдруг сдёргивает маски с них обоих и целует Кенму — порывисто. Громко. Кажется, жадно. Кенма не уверен, потому что не успевает даже что-то сообразить, а чужая рука уже поправляет его кроличьи уши, и только жёлтые глаза щурятся из своих щелей. — Я покажу тебе тот Восторг, которого ты никогда не видел, — улыбается Куроо, распахивая двери. И этот Восторг Кенма правда не видел. Этот Восторг подхватывает мельтешением масок, вспышками неона, звоном бокалов, изысканным смехом, тихими и громкими голосами на самых разных языках, музыкой из огромных автоматов на углу и кипящей в венах Евой вместо крови. Кенма теряется в этом Восторге, в Восторге «Кашмира», и только Куроо, кажется, не даёт ему окончательно раствориться в утопическом океане, развернуться и сбежать, оставшись наедине со своими воющими сиренами в голове. У каждого из них свой Восторг, и если это — Восторг Куроо, то Кенме в нём не место. Они знакомятся с какими-то другими людьми, жмут руки, улыбаются и смеются, и глаза Куроо под маской постоянно вспыхивают игривыми огоньками. Он чередует сигареты с вином, а вино с Евой, и после Евы снова берётся за сигарету, пока на него не шикают, что в главном зале нельзя курить. Куроо порывается быть везде и сразу, он мечется по залу, как искры из его пальцев, потому что его здесь знают, потому что он живёт так и живёт этим, а Кенма тенью следует за ним, опасаясь лишний раз открыть рот, и в память почему-то въедается только одно — «Кенма, расправь плечи», поэтому Кенма расправляет. В маске ничего не видно, остаётся только гадать, улыбаются или хмурятся люди под звериными карикатурами. Кенме кажется, что и то и другое. И кажется всё меньше с каждым новым выпитым (украденным для него Куроо) бокалом чего-то алкогольного. Куроо говорит. Иногда с ним, иногда для него, иногда сам с собой, но смотрит всегда на Кенму — боком, изучающе, будто поспорил с кем-то на деньги о том времени, которое Кенма выдержит здесь, прежде чем сбежать. Куроо говорит кому-то, что японцев в Восторге после Второй мировой не особо жаловали, потом пускается в политику, а Кенма стоит рядом, пьёт и слушает. Он осушил четыре бокала вина и скурил шесть сигарет, Куроо дважды выудил из бездонного кармана шприц с Евой. Цифры мелькают в голове так же, как факты о страшном мире на поверхности, как имена гостей и их маски, как слова, на которые Кенма не умел и не умеет отвечать. Чья-то птичья голова спрашивает у него: — Ну и как же вы нашли свой Восторг, Козуме-сан? Мелькает глупая мысль, что «саном» его называют из уважения, но Куроо возникает откуда-то сбоку с двумя бокалами, покровительственно кладёт ладонь на плечо, смеётся: — Это Акааши, лаборант доктора Сушонга, лучший генетик из всех, кого могла придумать цивилизация, — и Акааши кланяется, поблёскивая ледяными серыми глазами из-под иссиня-чёрного острого клюва. Фигура рядом с ним в белоснежных совиных перьях, как говорит Куроо: — Бокуто Котаро, владелец звукозаписывающей студии на Главной улице. О чём вы болтали? — О Восторге, Куроо-сан, — кажется, под маской Акааши обыденно улыбается. Обыденно — именно так смотрят его глаза. Золотые всполохи в совиных прорезях Бокуто, напротив, кажутся искрящими кострами живого возбуждения, и голос у него глухой и глубокий, напоминающий отдалённое уханье: — Прекрасная тема для разговора! — Слишком расплывчато, — жалуется Куроо, — хочу конкретики. — Ваш Восторг, — подсказывает Акааши, и Кенма понятия не имеет, что это означает, зато видит, как между его пальцев проскальзывают кубики льда, которых секунду назад там не было, и шлёпаются в подставленный бокал Бокуто. Акааши перехватывает взгляд Кенмы, поднимает ладонь ровно настолько, чтобы рассмотреть ледяные кристаллы на кончиках пальцев, и затем так же спокойно убирает. Вены у него на запястьях светло-голубые — от Евы. — А, — понимающе тянет Куроо. — Это избитая и банальная до невозможного история о том, как я нашёл своё призвание в химии и ботанике и настолько прикипел к ним душой, что последовал за их зовом под воду. Когда мне сказали, что я смогу помогать с обеспечением кислорода в Восторге, я решил, что если и умру здесь, то моя смерть будет, как минимум, необычной. Поэтому мой Восторг — в Аркадии, — Куроо пожимает плечами, — конец истории. Однако произносит он всё это, глядя только на Кенму. И Кенма не знает, почему. Дальше говорит Бокуто. Он говорит долго — о собственной семье где-то там, на поверхности, о том, как с детства мечтал петь, об эвакуации во время Второй мировой и о том, во сколько ему обошлась первая запись. В тот момент, когда он собирается что-то спеть, с изящной речью о помощи доктору Сушонгу ещё в Корее вступает Акааши, от которого холодом тянет настолько, что Кенма не может разобраться — плазмид это или просто ощущение. И в тот момент, когда Акааши повторяет свой вопрос с подчёркнутой вежливостью: — А ваш Восторг, Козуме-сан? — Кенма не хочет отвечать о том, что его на поверхности ничего не держало, настолько сильно, что мимоходом роняет: — Я… хочу курить. Он заслуживает три пары странных взглядов, но Куроо жмёт плечами: — Ладно, пойдём. Он уводит его на верхний этаж, к курящим зонам, и протягивает не сигарету, а набитую табаком кубинскую сигару. Кенма смотрит на неё с ужасом, спрашивает только: — Где ты её стащил? Куроо весело хмыкает: — Там же, где весь этот вечер брал вино. Кенма отворачивается к балконным ограждениям, вылавливает своё бледное отражение в оконном стекле, за которым бурлит Восторг. Окно выходит на широкую площадку стоянок с батисферами, рядом мигает неоновая вывеска «Счастливого Нового года 1959», и Кенма смотрит на неё до тех пор, пока глаза не начинают слезиться от оранжево-синего. Куроо щёлкает пальцами над сигарой, воздух наполняется едким дымом, и Кенма морщится: — О нет, пожалуйста, только не эту и только не при мне. Куроо смотрит на него с лёгкой обидой, стягивая кошачью маску на затылок, и вежливо тянет: — Не нравится? — Нет, — Кенма втягивает голову в плечи. — У тебя… потом… губы от них горчат. Неприятно. И Куроо улыбается. Привычно — расслабленно и лениво. — У тебя тоже, но я же не жалуюсь, — поясняет он причину своего веселья. — Когда мы вернёмся вниз, ты позволишь пригласить себя на танец? Кенма пожимает плечами: — Не знаю. Мне не хочется танцевать на глазах у всех. Мне вообще не хочется танцевать. — Но тогда Акааши продолжит с тобой светскую беседу. — И с чего ты взял, что мне лучше танцевать, чем беседовать? — С того, что тебе не понравился вопрос, — Куроо задумчиво смотрит на зажжённую сигару, но качает головой и кладёт её, так и не начав, в пепельницу рядом. А затем поворачивается к Кенме всем корпусом и коварно щурится: — Козуме-сан. И каков же ваш Восторг? Куроо подхватывает его за запястья, переплетает свои пальцы, горячие и горящие, с пальцами Кенмы, изломанными о клавиатуру. Сирены в голове заходятся кашлем — повреждены и кричат об ошибке системы. Куроо ведёт руку Кенмы выше, заставляет сдвинуть кроличью маску на затылок, приближает своё лицо к его и серьёзно, будто исповедуется перед святым отцом, в религию которого даже не верит, признаётся: — А я соврал, — его дыхание слегка отдаёт сигаретным дымом, он так близко, что Кенма может посчитать каждую его ресницу и увидеть ухмылку ещё до того, как она и правда растянется на лице. — Соврал про Аркадию. Весь мой Восторг начался и закончился в одном месте. Кенма заставляет себя ответить. Заставляет, потому что говорить для него сейчас — единственный выход. Потому что по негласному договору положено брать и отдавать что-то взамен, даже если отдавать нечего. — Забавно, — Кенма поводит плечами, — мой тоже. И молчит — признавайся либо угадывай. Куроо выбирает второе, и плутовская усмешка так и просится наружу: — Гефест? — Слишком очевидно. Ещё раз. Кенме смешно, и если бы не количество выпитого, он бы не смеялся. Не смеялся бы, заводя руки Куроо за плечи и привставая на цыпочки. — Весь мой чёртов Восторг здесь, — шепчет он, едва касаясь губ Куроо своими. И правда горчат. И всегда горчили. А потом Кенма замечает кое-что странное. — Куроо, — говорит он, хмурясь, — давно у тебя глаза разного цвета? Куроо молчит, способный только медленно соображать. Кенма неотрывно смотрит в его радужку — один глаз тёмно-жёлтый, другой грязно-зелёный, будто чем-то отравленная вода в болоте. Куроо мотает головой, а затем, когда открывает рот, чтобы наконец ответить — Раздаётся взрыв. «Кашмир» содрогается, как огромное чудовище в конвульсиях, и где-то раздаются крики. Они звучат у Кенмы в голове как-то медленно, прокручиваясь на старинном граммофоне, но с новым толчком и новым взрывом, дающим по ушам куда отчётливее, всё в мгновение меняется — и «Кашмир», всего минуту назад блестевший неоновыми огнями, превращается в горящий костёр. Куроо подрывается с места, хватает Кенму за рукав, его маска слетает на пол и тут же теряется в общей суматохе. Кенма бросает панический взгляд за окно — там, на фоне, мелькают странные вспышки, будто от зажжённого пороха — или плазмидов, посещает мысль. Кенма смотрит по сторонам, пытается выловить хоть что-нибудь из общей суматохи, но видит только бегущих людей, панику и собственный липкий страх. — Что происходит? — кричит он на ухо Куроо, который тащит его через весь зал верхнего этажа, перепрыгивая через два столика с едой сразу. Кенма спотыкается, Куроо рывком поднимает его и таким же полубезумным от страха голосом отзывается: — Не знаю! — Кенма слышит такой его тон впервые, и у него спина покрывается холодом от осознания, что Куроо, которому по определению не положено бояться, боится. — Что-то взорвалось внизу… Надо убираться отсюда к батисферам, давай живее! Куроо выглядывает кого-то в толпе, пробивается сквозь массы паникующих людей, и где-то совсем рядом мелькает первая вспышка и сразу за ней — полный боли крик. Куроо оглядывается через плечо, у него на скулах играют желваки, в глазах открытая паника. — Швыряются плазмидами, чтобы расчистить себе путь, — цедит он, — не смотри туда, бежим! Кенма позволяет утянуть себя за рукав вниз, к выходу из ресторана, всего на мгновение замирает у площадки с видом на нижний этаж и видит — их. Видит лица в уродливых, рваных масках и деревянных ящиках, видит поношенные и окровавленные лохмотья вместо одежды, слышит безумный смех и выстрелы, и на радужке мелькает множество вспышек — огненных, электрических, ледяных. Прямо на его глазах один из гостей застывает глыбой айсберга, а затем от чьего-то выстрела разлетается на куски. Кенма видит отлетающую в сторону птичью маску и только надеется, что это не Акааши, но Куроо подхватывает его за собой, в водоворот из хаотических вспышек и звуков, и кричит: — Кенма, живее! Держись рядом! «Мутанты, — стучит в голове у Кенмы, — монстры, чудовища — здесь, в Восторге, в «Кашмире». Он пытается бежать, ориентируясь только на широкую спину и лохматый затылок Куроо, видит на его ладони пламя — не на кончиках пальцев, не безобидную зажигалку, а настоящий огненный шар, который исчезает в толпе. Кто-то — или что-то — загорается, весь мир полыхает у Кенмы перед глазами, он часто дышит и ловит ртом гарь и чужие крики. Они пробивают себе путь через весь зал к выходу, к батисферам, когда звучит ещё один взрыв — и станция, которую видно через огромное панорамное окно, взрывается. Кенма застывает в самом центре хаоса, наполовину парализованный, наполовину оглушённый. Обломки стального каркаса с ужасающим грохотом падают вниз, на океанское дно, следом за ними медленно плывёт вывеска с названием ресторана, стекло начинает трещать под напором воды и взрывных волн. Кенма оглядывается по сторонам, но не видит Куроо. Ужасная какофония смеха, рыданий и криков вызывает желание упасть на пол и закрыть уши руками, просто позволив толпе затоптать себя, и когда перед Кенмой вырастает силуэт — не Куроо, машинально отмечает он, мутант, — то ему и правда до странного всё равно. На пальцах у мутанта пляшут электрические искры, и Кенма сглатывает — только бы побыстрее. Однако вместо жара и тока его обдаёт холодом, мутант заносит ладонь — и застывает ледяным изваянием, с чьей-то лёгкой руки разваливаясь на части. А откуда-то из толпы выныривает Акааши. — Внизу, в коктейльном баре, вроде есть запасной выход к батисферам, — отрывисто говорит он, хватая Кенму за рукав. Его пальцы обжигают холодом, глаза мерцают кристаллами льда — Акааши без маски красивый, Акааши без маски только что прикончил мутанта и спас Кенме жизнь. — Знаешь, где это? Кенма кивает, хотя не знает. Ему плевать на запасной выход. — Где Куроо? Акааши хмурится. — Вы встретитесь там, — обещает он тоном провидца, и Кенма ни капли ему не верит. — А теперь беги! Акааши разворачивается с инъекцией Евы между пальцев, сходу всаживает её себе в предплечье, и последнее, что видит Кенма перед тем, как позволить толпе поглотить себя, — сжимающийся кулак, покрытый ледяной коркой, и сияющую голубым вену. Он несётся по лестнице вниз, с трудом удерживая в груди колотящееся, как гидронасос, сердце, где-то воют сирены — кажется, на этот раз вовсе не у него в голове, а по-настоящему. Кенма пытается мысленно воссоздать планы ресторана, он же налаживал здесь охранные сигнализации, он знает, где запасные выходы, но какой толк от выхода, если нигде не видно Куроо? Кенма мечется в толпе, как загнанный в ловушку зверь, а уцелевшие гости уносят его всё дальше вниз, дальше от взрывов и шума сражения. Они бегут по чьим-то слетевшим маскам, по обожжённым и продырявленным трупам, по ледяным осколкам, блестящим от алых капель крови, и Кенме дурно, плохо и неотвратимо страшно. Он просто идёт за остальными. Он даже не надеется выжить, потому что — Потому что он видел планы, и в коктейльном баре нет запасного выхода. — Кенма! Куроо выныривает откуда-то сбоку, сваливаясь на него внезапно, как толща воды на голову, и Кенма хватает воздух губами — живой. С разодранным рукавом, с подпалёнными волосами на макушке и с рассечённой щекой, с полубезумным, помутнённым взглядом, пошатывающийся, утомлённый, но живой. Кенма чувствует на щеке влагу и смахивает слезу, но не получается. — Живой, — озвучивает он вслух. Куроо даже хватает сил на сухой смешок: — Живой, — и непонятно, о себе он или о Кенме. — Что теперь? — шепчет Кенма. — Мы не выберемся? Куроо молчит. Кусает губу. — Наверху их слишком много, — наконец говорит он. В толпе из-за чужих криков не слышно практически ничего, но Кенма умудряется читать по губам. — Они напали внезапно, заблокировали все пути отступления, батисферная станция ушла на дно… У меня осталось немного Евы, я попробую что-нибудь сделать, а ты беги, слышишь? Спрячься и не выходи, даже когда всё стихнет. Я найду тебя. Кенма пытается возразить, но Куроо толкает его назад — и исчезает. Снова. — Дурак, — кричит Кенма ему вслед почти навзрыд, — дурак, ты же там умрёшь! Но Куроо не слышит. Никто не слышит — за криками, выстрелами, взрывами и сиренами безопасности. Всё это ошибка, всё должно быть не так. Их найдут. Их спасут. Потому что они не спасутся сами. Кенма — уж точно нет. Он вспоминает только об одном — о вентиляционной системе, которая должна соединять «Кашмир» с соседними зданиями. В вентиляции будет кислород, она не повреждена, иначе включились бы предупреждающие сигнализации. Кенма сможет пробраться через неё, у него узкие плечи и худое телосложение, он найдёт выход, но найдут ли его остальные? Найдёт ли Куроо? Он пообещал, говорит себе Кенма, и срывается с места — бежит в сторону банкетных залов, куда должны подавать кислород через самую большую трубу. Уклоняется от рук, тянущихся в его сторону, проскальзывает под чьими-то ногами, падает на пол — к погнутой решётке. Тянет её на себя с такой силой, что обжигает скользящие по металлу пальцы, закусывает губу, делает рывок снова, и крепления вырываются из пазов. Кенма оглядывается на зал в последний раз, надеясь отыскать знакомую макушку, но видит только тела, которые даже не представляется возможным опознать. И юркает в прохладную темноту, судорожно глотая слёзы. ~ «Кашмир» взорван. Кенма выясняет это на следующий день — это и кучу другой совершенно ненужной ему информации, которую передают по коротковолновым рациям. В Медицинском павильоне, куда у Кенмы хватает сил доползти, всего один телевизор и одно радио, по которым круглые сутки крутят сообщения от Эндрю Райана. «Совершено несколько террористических атак на главные экономические и развлекательные центры Восторга…» «Мутанты под предводительством Атласа вырвались из тюрьмы в Универмаге и бесчинствуют в городе, это начало гражданской войны…» «Ужасная трагедия, по всему городу объявлено чрезвычайное положение, количество жертв оценивается сотнями, если не тысячами…» «Курортный центр «Адонис» и ресторан «Кашмир» в числе первых подверглись одним из самых жестоких атак…» «Никто не выжил». Кенма прослушивает это снова и снова. Он один в каком-то пустующем врачебном кабинете — это место забросили, стоило Штайнману единолично оккупировать Медицинский павильон. Кенма взламывает кодовый замок на двери, крадёт всю еду из торгового автомата и сваливает её в шкафчик и даже чинит одного из роботов-охранников, который обследует павильон. Кенма не спит третьи сутки, едва держится на ногах и по большей части сидит, рассматривая стену и вздрагивая от каждого шороха. Он третьи сутки ждёт, что придёт Куроо, щёлкнет пальцами и предложит зажжённую сигарету, что от затяжки сделается лучше, что он простит Куроо его глупую жертву и что они вернутся в тот Восторг, где всё было как раньше, хотя ничего уже не будет как раньше. Канун тысяча девятьсот пятьдесят девятого оборачивается началом конца. А единственное новогоднее желание у Кенмы — увидеть Куроо. Кенма даже не подозревает, что новогодние желания имеют опасную тенденцию сбываться. Мутанты посещают Медицинский павильон всё чаще, а еда у Кенмы подходит к концу. Он знает, что мутантам нужен АДАМ, знает, что до «Кашмира» — пара вентиляционных решёток и одна долгая труба. А ещё он знает, что его убьют, если он хотя бы высунется из своего маленького убежища. Голодная смерть или встреча со своими кошмарами? Кенма не знает, что страшнее; кажется, что всё самое худшее и неотвратимое он уже пережил. Потерять дом — есть, работу — есть, смысл к существованию — есть, любимого человека — жирная галочка и полные бессилия слёзы, адресованные в стену. Кенма выбирается на пятый день, когда съедает последний шоколадный батончик из торгового автомата и понимает, что ещё через сутки он не будет соображать уже ничего. Робот-охранник не пролезает в вентиляцию, и Кенма оставляет его жужжать и переливаться огоньками в кабинете, подальше от любопытных глаз. Он движется так тихо, что сам себе напоминает мёртвую тень, он вооружён только гаечным ключом, слабоумием и отвагой — и голодом. Как бы сильно ни хотелось умереть, выжить хочется больше, вот только Кенма выглядывает из вентиляционного отверстия — с момента его побега ни один мутант не задвинул решётку и даже не задумался, куда ведёт труба, — и желание умереть тут же пересиливает. Трупов в банкетном зале почти нет — только редкие бесформенные тела лежат, скорчившись в монструозных позах, повсюду пятна крови и разруха. Неоновый свет, который Кенма помнит по своему первому и последнему вечеру здесь, рассыпается огнями разбитых ламп под потолком; на полу и стенах багровые следы крови, красные ковры усеивает дождь из осколков и редких масок, которые валяются здесь непонятно зачем. Кенма осторожно выпрямляется, прижимается к стене с гаечным ключом в руках и переводит дыхание. Он делает шаг в сторону, под ногами мягко хрустит стекло, и Кенма замирает, жалея о том, что нельзя заставить сердце биться тише. Его не заметят. Наверняка все мутанты покинули ресторан. Здесь должна быть еда или вода, хоть что-нибудь, чтобы не умереть с голоду. Кенма прикидывает, что в коктейль-баре внизу могут остаться сигареты и выпивка, крадётся по стене к проходу на лестницы, но по дороге спотыкается обо что-то, смотрит вниз — и, пятясь, зажимает себе рот обеими ладонями, чтобы не закричать от ужаса. Под его ногами мнётся иссиня-чёрная птичья маска, а на красном ковре, на груде осколков, лежит знакомое тело. Даже в полутьме мигающих ламп Кенма угадывает пустой взгляд и холодный излом губ, хотя видел этого человека без маски всего раз в жизни. Лицо у Акааши и после смерти — спокойное и обыденное. Словно мёртв не он, а кто-то другой. Рядом — раздавленный шприц, пустой, только на дне осколков вместо Евы засохшая кровь. Глаза у Кенмы слезятся, он дышит часто и прерывисто, пульс, кажется, превышает все допустимые пределы, а из горла наружу рвётся крик, который не получается заглушить. Если Акааши здесь, если он мёртв, то Куроо — тоже… — Нет, — шепчет Кенма сквозь собственную ладонь, — пожалуйста, нет. Глаза у Акааши открыты и невидяще смотрят в пустоту. Кенма наклоняется всего на секунду, проводит пальцами по холодным векам и уходит, не оборачиваясь, пока в его собственных глазах всё ещё собираются слёзы. Что здесь, чёрт возьми, произошло? Гаечный ключ в руке Кенмы, кажется, весит в сотню тысяч раз больше положенного. Кенма волочит его за собой по лестнице вниз, в коктейль-бар, прислушивается к каждому собственному вздоху и судорожно собирает взглядом все тела, откровенно страшась заглядывать трупам в глаза, и не потому, что он боится трупов, а потому, что он боится одного конкретного трупа. У входа в бар навзничь лежит мутант с зажатым в руке револьвером, и Кенма падает возле него на колени. Лицо закрыто маской, вместо одежды — бесформенный, рваный балахон, поэтому Кенма не может сказать, у кого крадёт оружие — у мужчины или женщины. Он поднимает револьвер, трясущимися от холода и страха пальцами проверяет патроны — всего три. Если сделать даже один выстрел, его услышит каждый мутант в округе. Но Кенма всё равно прячет револьвер в карман своего оборванного фрака и идёт дальше. Огибает тело, ступает за порог бара с всё ещё горящей неоновой вывеской в виде коктейля с зонтиком — и слышит голоса. — Здесь нет сигар, — тон охриплый и грустный, — только сигареты. — Уже что-то, — одобряет второй. — Дай-ка сюда, я зажгу. — А вдруг ты захочешь их прикарманить? Нет уж, ищи себе другие! Кенма зажимает себе рот рукой — снова — и врастает спиной в стену. Двое мутантов, судя по звукам, перерывают коктейльный бар в поисках добычи, и Кенма — Кенма наверняка им помешает. Кенма будет помехой, которую надо будет устранить и, может быть, при обыске найти что-нибудь ценное. Например, немного АДАМа. Здесь не угадаешь — кто знает? А ещё голоса тоже кажутся отдалённо знакомыми. И Кенма совершает свою самую большую ошибку — выглядывает из-за угла. И его тут же замечают. — Кто здесь? — спрашивает широкоплечая совиная маска, и Кенма уже видел эту чёртову маску, видел! Видел эту фигуру, слышал этот голос… Как и другой. Другой голос, другую маску. — Выходи, — ласково зовёт этот другой, и Кенма с падающим в бездну сердцем слышит, как к нему делают скользящий шаг по битому стеклу, — мы не обидим. Может, только немного. Сквозь прорези в чёрном пластике блестят кошачьи глаза. Вернее, один — тёмно-жёлтый, второй выглядит как провал мутно-болотного цвета, как бельмо на глазу. А эти глаза когда-то казались Кенме, пожалуй, самыми красивыми глазами в Восторге. — А если у тебя есть АДАМ, — шелестит Куроо, продвигаясь к нему всё ближе, — мы даже сможем договориться. Мы убьём тебя быстро. Что ты на это скажешь? Кенма всхлипывает. Он ведь обещал, что найдёт его. С каких пор Куроо Тетсуро не выполняет свои обещания? Слышится странный звук — будто кто-то тянет носом в попытке уловить бледную тень аромата. Совсем рядом, где-то над ухом, и если у Кенмы ещё есть выбор между бежать и драться, то на этот выбор у него должно уйти не больше пары секунд. — Мне кажется, здесь определённо пахнет АДАМом, — задумчиво приходит к выводу Бокуто — потому что это он, это не может быть никто другой. — Кто первый найдёт, забирает всё. По рукам? — Только попробуй забрать всё, и я тебя прикончу, — огрызается Куроо. В нём нет ничего от того Куроо, которого Кенма знал всего неделю назад, в нём только бурлящая во вздутых синих венах Ева, неродные глаза и помутнённый рассудок. Это не Куроо — это мутант. Такой же, как те, которые ворвались в «Кашмир» в новогоднюю ночь. Не больше. — Эй, ты ещё там? — зовут его, и Кенма уже не разбирает, чей это голос. Кажется, теперь рассудок помутился у него. Он надрывно всхлипывает, сжимает руки в кулаки так, что ногти врезаются в ладони до самого мяса — помогает унять дрожь. А затем достаёт револьвер и стреляет. Ровно два выстрела. В пустоту. Кенма не разбирает, куда палит, он даже не уверен, что в правильную сторону: глаза к этому времени уже застилает пеленой из слёз. Он стреляет, а затем бежит, и опять неуверенный, что туда, куда надо. Почему из всех людей, убитых и сошедших с ума здесь, Куроо оказывается в их числе? Почему выживает Кенма? Почему это не его труп сейчас валяется в груде битого стекла, почему ему ещё не наплевать на то, что происходит в Восторге, когда он может умереть или сойти с ума и стать таким же монстром, как тысячи других людей? Кенма бежит, не разбирая дороги, и думает только о том, сколько ещё жителей Восторга потеряло здравый ум в ту ночь. О том, что это вселенская несправедливость — быть самой страдающей стороной. И о том, что теперь он точно умрёт, потому что ему нечего терять. Последняя надежда, теплившаяся неоновой искоркой в самых задворках разума, с шипением гаснет, и её отвратительный запах гнили и сигарет — вот что Кенма чувствует, пока бежит. Он приходит в себя в запертой кабинке мужского туалета. Звуки выстрелов вместе с заново включившимися сиренами всё ещё отдаются в голове, и Кенма зажимает себе уши руками — выключите это, кто-нибудь, пожалуйста. Он же техник — и даже не может разобраться с системой безопасности в собственном мозгу. Хлопает дверь. — Эй, ты здесь? Раздаются шаги. — Я передумал насчёт «быстро». Значит, один из них жив. Кто именно — Кенма не слышит. Кровь приливает к ушам, сирены заливаются грохотом и воем — выключите, выключите, выключите! Кенма смотрит на револьвер в холодной, трясущейся ладони. Ровно одна пуля. — Это будет медленно, — задумчиво обещает голос. По дверцам начинает стучать не то гаечный ключ, не то бита, раздаётся треск — в воздухе пахнет огнём и электричеством. Так почти всегда пахло от Куроо, когда он не курил. — Но если у тебя найдётся немного АДАМа… Просто дай мне его, ладно? Я не обижу. Ну же. Слышать мольбу в его голосе невыносимо. Кенма сдирает себе ладони в кровь, на глазных яблоках мелькают цветные вспышки. Это же просто сон, и он сейчас проснётся. Шаги замирают перед его кабинкой. Дёргают за ручку — заперто. Кенма почти видит сквозь дверцу призрачную ухмылку Куроо. Мёртвую тишину прорезает знакомый смешок: — Нашёл. Кенма сжимает револьвер в ладони. Всего одна. Одной и хватит. Слышится трещащий удар — разряд электричества ломает замок на дверце, и та медленно распахивается. Кенме нужна всего секунда — увидеть силуэт Куроо на пороге, запомнить его лицо сквозь чёрную кошачью маску, уловить блеск чужих, не родных ему глаз, просто чтобы понять и увериться, что назад дороги не будет. Сирены взвывают в последний раз — и замолкают насовсем. Кенма делает вдох. А затем стреляет.