Мистеру Малфою

Утром Хогвартс-экспресс отошел от университетской станции во внешний мир. Экзамены кончились. В пустых коридорах еще остались их следы — расчетные таблицы светил в корзине для бумаг, фантики в кранах для умывания, копоть от неисправных петард вдоль стены на третьем этаже, сгусток помады на шторах в когтевранской гостиной. А на столе декана Слизерина осталось письмо. Это было странное письмо, подброшенное неверной рукой, не осмелившейся или не снизошедшей написать имя адресата. Студенты не пишут писем преподавателям, но не узнать этот почерк было нельзя. Аккуратные строки, в которых за версту виделся труд переписчика. — Глупец, — пробормотал декан, роняя лист на колени. Сквозь закрытые глаза и сплетенные пальцы он практически видел своего студента — в купе поезда, с надменным лицом, повернутым к окну. Серые зрачки, как маятники, мерно движутся вправо-влево за бегущими в окне холмами. Рука сжимает серебряную луковицу часов, словно измеряет пульс или с минуты на минуту ждет взрыва. Фальшивая маска равнодушия, холодные руки, биение вены над ключицей. Он не уверен, что поступил безупречно, хотя и обезопасил себя. Он ни в чем никогда не уверен. Но он решился — и это стоило очень дорого. Очевидно, ценой откровенности должен быть взрыв. Но преподаватели не играют со студентами в поддавки, и потому разлинованная бумага не жгла коленей. Она не вызывала ни азарта, ни ярости, ни боли. …Недостаточно для взрыва, но вполне довольно для пролития чернил. «Мистеру Малфою», — вывела рука на пергаменте, и замерла. С изнанки пергамент был покрыт расчетом объемов и значками элементов, и оттого также не нуждался в подписи. Жестокая небрежность. Прекрасное оправдание имени*. Но писать, разумеется, следовало не о том. …Сквозь толщу стен, пространства и времени поезд набирал обороты. Его стальные колеса и сочленения стучали почти рядом.

__________________________________________________________

*Severus (лат.) — жестокий; горький.

* * *

«Мальчик мой, прощай. Ты победил. Я был бы куда более удивлен, если бы в глубине души этого не хотел. Не так легко признаться в том, но ненавидеть тяжело. Это самая трудная вещь на свете, и я уже не уверен, что необходимая. Труднее ненависти только ложь. К тому же она никогда не исполняет гарантий. Наш общий приятель мистер Блэк характеризует ее кратко: «Дерьмо». Я по уши в нем. Настолько, что не могу сказать тебе в глаза то, что доверяю бумаге. В глаза я скажу тебе только слова прощания. Таковы приличия. Ты много раз давал понять, что тебе необходимо мое прошлое, особенно в той его части, которая касается Того-о-ком-не-следует-говорить, и я каждый раз не замечал твоих намеков. Спешу заметить, что они были весьма слабы и инфантильны. Слизерин — это концентрированная воля, прежде всего — воля к знанию (а не та глупость, которую распространяет о нас Гриффиндор с молчаливой поддержки директора). Сам Гриффиндор производит только Образ Доброго Волшебника, храброго и готового любить (самого себя), поэтому все волшебные герои магглских сказок — выходцы из Гриффиндора. Гриффиндор плодит выскочек, ибо на большее ему не хватает материала. Даже Райвенкло имеет лучший потенциал. И поэтому, когда речь заходит о настоящей магии, настоящем Делании, всегда обращаются в Слизерин. Это единственное место, где цель оправдывает средства, поэтому в результате получается хоть что-то. А единственное полноценное средство волшебника — он сам. Таким образом, мистер Малфой, я доношу до вас простую мысль — даже по части самопожертвования Слизерин далеко обогнал львиный питомник. И поэтому я хочу сказать — если ты воистину хочешь чего-либо, приложи к этому не только желание, но и всю свою волю. Приложи ее, переступив через жалость к себе. Ты хочешь знать, что стоит за печатью Того-о-ком-не-следует-говорить, ты хочешь знать, чем платят за нее, и как она оказалась у меня и у твоего отца, и чего тебе ждать от будущего, когда ты сам ее получишь. Твой отец — стопроцентный слизеринец — молчит, ибо не желает тратить время на понимание твоих намеков, не хочет слышать твоего безвольного лепета вместо вопроса, он не станет тебе помогать, потому что Слизерин помогает только равным. Пока ты молча подчиняешься и бредешь на поводке, даже проклиная его в сердцах — ты не равный. И достоин лишь презрения. Я такой же, как и твой отец — и до сего момента ждал, пока ты дозреешь. Но ты не дозреешь. Однако моя слизеринская закваска противится созерцанию. Ты, смирившись, катишься в пропасть, и вынуждаешь меня против воли соглашаться с таким положением вещей. Не с тем, что ты обретешь Знак, а с тем, что мой ученик так и остался рохлей. Что ему не хватило воли к знанию взять любого из нас за горло и добиться правды. Поверь, говорить правду все еще легко и приятно. Ты думаешь, я берегу свое прошлое, потому что я его стыжусь, или оттого, что воспоминания болезненны. Это не так. Полученный опыт с лихвой перекрывает любую боль и любой стыд. Потому что единственный инструмент познания для волшебника — он сам. Говоря на чистоту, у меня совершенно нет времени. Его нет, чтобы ждать, пока ты наберешься смелости, его нет, чтобы играть в игры юности. Вы долго шли ко мне, мистер Малфой, и я отнюдь не слеп. Но сейчас у меня кончилось время. Поэтому, позвольте вас поздравить — ваш поезд приехал. История служения Левой Руки — вот что я собираюсь вам рассказать. Вы, мистер Малфой, весьма чутко соотнесли ее с историей взаимоотношений наших семей и — делая логический шаг — с историей моих взаимоотношений с вами. К несчастью, вы так и не задали мне простого вопроса: «Что сделал вам, профессор, мой отец, и чего мне теперь это будет стоить?» Ты спросил просто: «Что я сделал не так, профессор?» На что я, разумеется, ответил правду: «Ничего». Ты не сделал ничего. Полагаю, мой опыт и возраст — бездна, которую ты не можешь ни переступить, ни игнорировать. То же самое могу сказать и о себе. Вы не были мне интересны, мистер Малфой. Ваша робость под маской взрослости оскорбляла мой вкус. Вы не были похожи ни на одного из сотни обычных детей — глумливых, тупых, шумных, но естественных. И когда позже природа ваша несмело проявилась в вас — вы ничем меня не удивили. Вы были привязчивы, мистер Малфой — и хотя я отлично вас понимал, радости мне это не доставило. Единственное постоянное чувство, которое я питал к вам — досада. …Оттого, что вы были копией вашего отца, и одновременно разительно от него отличались. Люциус Малфой был образцом хорошего вкуса. Единственное, что отдавало вульгарностью (на чей-то вкус — эксцентрикой) — это его имя. Не могу не заметить, что это то немногое, что вас с ним роднит. Видите ли, мистер Малфой, есть вещи, воспитываемые поколениями. Мои собственные предки всегда отличались сдержанностью, ибо восходят к тому самому Амброзиусу, что по слухам был отцом Мерлина, и хотя Амброзий не был ни волшебником, ни даже англичанином, он был человеком в высшей степени цивилизованным и имел понятие о внутренней дисциплине. Как утверждает магглская история, он служил офицером в армии древней империи. Отзвуки этой империи до сих пор слышны в именах всех мужчин нашего рода, и до сих пор ни один из нас не выглядит как северянин. Моего прадеда звали Корнелием, деда — Лицинием, отца — Фабием, хотя в анналы он вошел под варваризованным именем «Тобиас». Удивительно, что до близкого знакомства с вашим отцом я был уверен, что его имя — того же имперского происхождения. Луций. Но он исправил мою ошибку. Впрочем, к какому источнику не возводи, его имя означает «Свет». Сам он, конечно, предпочитал свет падший. Чего еще ждать от человека, нарекшего своего единственного сына именем рода животного. Итак, в остальном Люциус Малфой был образцом хорошего вкуса и светочем своего факультета. Прочих достоинств он не имел, и я сомневаюсь, что сейчас они обнаружились. Он не блистал ни в одной из дисциплин и посредственно учился. Он не имел магической силы, если вы понимаете, о чем я говорю. Это было приговором в определенных кругах — но не в тех, к которым ваш отец примеривался. Для работы в Министерстве у нас можно быть полным индюком, потому что при переборе бумажек таланты не нужны. У Люциуса Малфоя не было никаких талантов, кроме таланта подать себя. Но этот последний с лихвой искупал отсутствующие. В юности ваш отец, мистер Малфой, отличался крайней живостью в общении и недюжинным обаянием. Разумеется, непроницаемая маска уже тогда намертво приросла к его лицу, но она щедро демонстрировала показные эмоции, столь легко принимаемые за истину. Он выглядел чувствительным, страстным человеком, знатоком квиддичного поля, одаряя собеседников как заразительным смехом, так и проникновенным сочувствием. Чувствовал ли он хоть сотую часть изображаемого, не ведомо никому. И, полагаю, знать правды никто не хотел. Исследования такого рода на нашем факультете не приняты. Мы не были близки с вашим отцом до определенного момента, который инициировал он сам. Не скрою, его обаяние не оставляло меня равнодушным, поскольку вокруг него кипела жизнь — но вместе с тем эта жизнь была полна суеты, а суета меня, как вы знаете, утомляет. Мне был приятен Люциус Малфой — издалека. К числу его врагов я не принадлежал, потому что ненависть столь же суетна и столь же утомительна. Тут стоит сделать необходимое отступление. Как вы можете догадаться, мистер Малфой, я никогда не являлся душой компании и не имею склонности легко проводить свое время. Причина этого в моем характере и общем складе, которым одарила меня природа. Прежде всего, я далеко не красавец — и это самое мягкое, что можно сказать о моем лице. В юности я был хмур, как ноябрьские хляби, единожды уверившись, что молодецкие утехи не по мне. Тот род веселья, что по чести зовется обычным хулиганством — однако легко находит приятелей на час и создает компанейскую репутацию — был мне отвратителен. Я искренне считаю, что юношеское хулиганство является результатом неправильной переработки гормональной энергии, которую люди сведущие пускают на свое Искусство, либо пользуются ей по прямому назначению. Итак, приятелей у меня не завелось. Легко можно догадаться, что успехом у девиц я также не пользовался, а друзей у меня не было по той причине, что к дружбе я всегда предъявлял высокие требования. Как вы знаете сами, мистер Малфой, друзьями на Слизерине могут быть только люди, связанные общим Делом. В моем Деле я был абсолютно одинок, оттого что был первым. Алхимия — строгое искусство. Таким образом ко времени сближения с вашим отцом мы являли собой две противоположности, павлина и соловья, которые не могут сойтись даже на почве зависти друг к другу — потому что зависть в данных обстоятельствах абсурдна. Последний год моего обучения и, соответственно, шестой курс Люциуса Малфоя, был связан с возвышением Того-о-ком-не-следует-говорить. Тогда он еще был Томом Ван Реддолом (таково имя его предков по мужской линии, каких-то голландских фермеров в прошлом*), и кроме его сиротского детства, увлечения кельтскими древностями и работ по обрядовой магии о нем ничего не было известно. Он лет тридцать как закончил Хогвартс, служебную карьеру презрел, и пребывал в одиночном плавании, как и подобает настоящим ученым, если у них находятся средства на жизнь. К середине моего седьмого курса ситуация изменилась. Том Ван Реддол всплыл из небытия — он издал книгу. Она имела плачевный тираж, но стоила баснословных денег, и, разумеется, попала в те руки, на которые была рассчитана — в руки богатых, чистокровных отпрысков знатных родов. Не спрашивайте меня, что в ней было написано. Могу сказать лишь, что это был своего рода манифест, посвященный исследованию и преображению крови. Она так и называлась «Кровь». По старой традиции, заведенной между алхимиками и колдунами, она была подписана анаграммой: Воланд де Морт. Расшифровать ее не стоило ни малейшего труда. Слизерин получил ее первым. Как все нетривиальное, она стала модной и создала особую культуру — единственный экземпляр выдавался на руки под клятву о неразглашении только в присутствии владельца и только чистокровным студентам. Нетрудно догадаться, что не прошло и месяца, как в среде Хогвартса создался своего рода клуб. Поначалу все выглядело весьма невинно, к тому же запрета на создание студенческих обществ не существовало. Но как и все волшебные книги, эта подчиняла себе судьбы своих читателей, а почитателей и подавно. Описывая ритуалы крови, она выстроила из людей особый ритуальный круг. По праву чистокровного волшебника я входил в него автоматически, хотя все эти сборища почитал великой глупостью. Куда больше меня интересовал сам текст, конечно, не вульгарные лозунги во имя чистоты колдовских рядов, а та его часть, что относилась к преображению крови. Этот фрагмент книги обращался к алхимии, но не древней, а синтетической, и трактовка процесса тинктуры вызвала мое глубокое уважение. Это был совершенно новый, аналитический подход, впрочем, мистер Малфой, это вам вряд ли интересно. Полагаю, настолько же, насколько и моим тогдашним сверстникам. Все они, входившие в «Клуб Крови», держались особняком, и это была подлинная элита, на девять десятых состоящая из слизеринцев. Преображение крови, теория или опыты их не интересовали. Их интересовала круговая порука, общая тайна, черная одежда, алые галстучные булавки и зависть оставшихся за бортом. На Рождественском балу того года это новоявленное общество блистало во всей красе. Никто из членов клуба не надел масок, хотя предписывался маскарад. Вместо того их лица были выбелены, и выглядели как алебастровые забрала. Женская половина университета была сражена. Кто-то подал идею после окончания танцев подняться в Астрономическую башню и продолжить там веселье «по-нашему», а именно брататься кровью, потому что рождественская ночь, как известно, отворяет врата сил. Между выпитыми кубками и танцами всерьез обсуждался вопрос о девственнице, для чего-то необходимой при грядущей процедуре (пользуясь моментом, замечу, что девственница в подобных случаях не нужна, и это дает некоторое представление о каше, царящей в головах). К счастью, таковой не нашлось — расширить поле поисков до Хаффлпаффа никто не пожелал. Как видите, мистер Малфой, все это выглядело скорее как забава, ни о каком принуждении не было и речи. Говоря о принуждении, я имею в виду выбор: следовать приказу или умереть. Разумеется, круговая порука принуждает, и тенденция постепенно ужесточалась, но не настолько, чтобы заставить кого-либо пойти против своей воли. Таким образом, сам я в Астрономическую башню не пошел. На этом Рождественском балу ко мне впервые подошел ваш отец. У него были большие проблемы с приготовлением зелий. И ему необходима была положительная отметка в экзаменационном листе. Только отметка, ничего более. Но форма его обращения делала меркантилизм неочевидным: — Что вы делаете завтра вечером, мистер Снейп? — заглянул он в мое лицо с преувеличенным вниманием. Мы стояли посреди зала, вечер катился к завершению, и кто-то из товарищей налетел на него, проталкиваясь к выходу. Люциус сжал челюсти и поднял руки, словно защищая собеседника от посягательств невеж. Это была его обычная манера вести себя, и когда он, повторив вопрос, взял меня за руки, я не удивился. — То же, что и обычно, — ответил я. — То есть ничего, — усмехнулся Люциус, и мне не захотелось спорить. Вместо этого я пожал плечами. — Север, — опустил он руки, глядя на меня исподлобья. — Ты не умеешь отдыхать, я не умею напрягаться. Давай заключим взаимовыгодное соглашение. Если, конечно, дела такого рода тебе не претят. — Не понимаю, о чем ты просишь. — О чертовом зельеварении! — О чертовом зельеварении. Не верю своим ушам. Неужели ты предлагаешь мне за пару месяцев обучить тебя тому, что ты ненавидел шесть лет? Люциус смешался на миг, после чего расхохотался. — Пара месяцев — это чертова уйма времени! Но кто здесь говорит об учебе? — Понятно, — кивнул я. — Речь идет о банальном списывании и паре темных мест, не так ли? — Ну, вроде того. Я, видишь ли, весьма аккуратен и последователен на практике, если есть четкие письменные инструкции. Однако чертова теория, этапирование операций, смысл исключений… в общем, ты понимаешь, о чем я. — Вроде того. Ты прилично воспроизводишь тинктуру по шпаргалке, но не можешь ее создать. Грубо говоря, ты не владеешь предметом. Люциус вежливо кашлянул. Может быть, краска бросилась ему в лицо в этот миг, но под слоем белил этого было не видно. — Хотелось бы загодя выяснить уровень твоей безнадежности, — прислонился я к стене, — потому что заниматься с тупицей я не буду. Люциус качнулся на каблуках и расхохотался пуще прежнего. — Я вполне безнадежен, — заключил он. — И если бы не крайняя нужда… Впрочем, об этом не здесь. И, надо сказать, если у нас все получится, я буду тебе весьма обязан… — он приблизил лицо настолько, что я не мог видеть оба его глаза — только один, горящий в дюйме от моей переносицы. — Вы торгуетесь, мистер Малфой? — усмехнулся я, глядя прямо в его зрачок, потому что он исключил иной обзор. — Скажите мне, что я ослышался. — Отчего же… — с придыханием сказал он, упираясь лбом в ткань моей маски. — Я могу научить тебя вещам, которые ты ненавидишь не шесть лет, а с рожденья… — Весьма смелое утверждение. — …Предложение. — Что-то заставляет меня полагать, мистер Малфой, что ненавидимые мной вещи — изрядная гнусность. Люциус не ответил. Пару секунд он все так же неподвижно упирался в меня лбом, потом резко отстранился и вежливо кивнул. — Когда ты уезжаешь на каникулы? — будничным тоном спросил он. — Через три дня. — Чудесно. Значит, завтра, в общей гостиной. Предпочитаешь виски или вермут? — Не пью за работой. — Зачем превращать работу в мучение? — пожал он плечами, и здесь его, наконец, докричались. Он оглянулся, изысканно поклонился и был таков. Не могу сказать, что Люциус смутил меня, однако его поведение меня задело. Прежде всего потому, что канун рождественских каникул — не время для учебных занятий, и вся болтовня о зельях была шита белыми нитками. Я понимал, что ему просто некуда деть последний свободный вечер в Хогвартсе после разъезда своего курса. Очевидно, были обстоятельства, препятствующие его собственному отъезду вместе с прочими. Мне и на миг не пришло в голову, что он мог остаться специально, даже ради будущего экзамена. В конце концов и после каникул времени было довольно. Я списал произошедшее на одно из рождественских чудес и не возвращался к нему вплоть до следующего вечера. Большинство моего курса также уехало, гостиная опустела. Я нехотя поднялся в нее, хотя и не должен был — у меня началась возгонка состава, и оставлять его без присмотра было неразумно. Я убил на него два месяца, и до завершающей фазы оставалось два дня. Я надеялся, что Малфой зайдет, извинится за недоразумение, расскажет пару сплетен — и откланяется навсегда. Как учить алхимии великовозрастную бестолочь Малфоя — и не нажить врага — я не представлял. Надежды мои не оправдались. В десять часов вечера он возник на пороге гостиной — в безупречно отглаженной мантии с подобранными рукавами и бумажным пакетом в руках. Его волосы были туго связаны сзади и подняты в плоский узел, так что ни одна волосинка не выбивалась — одним словом, его внешний вид являл собой образец техники безопасности при работе с воспламеняющимися смесями и кричал об усердии. Это было очень плохо. — Привет, — сказал он, ставя свой пакет на стол. — Неплохо выглядишь. Очень стильно. Его комплимент относился к моей прожженной линялой мантии, которую я надевал при работе, потому что к этому времени об нее можно было не только вытирать руки, но и пользоваться подолом вместо огнеупорных рукавиц, а также к вороньему гнезду на голове. С ответом на эту откровенную ложь я не нашелся. Однако перспективы совместного существования немного посветлели. — Где мы будем заниматься? — привалился к столу Люциус. — У меня как у старосты отдельная комната. У тебя тоже. Или прямо здесь? — Это зависит от твоих намерений. Мы можем составить необходимый план, я дам тебе конспекты и рецептуру, и ты волен переписывать их где угодно до послезавтрашнего утра. Либо мы будем рассматривать любой практический случай по твоему выбору. Тогда пойдем в лабораторию. Либо мы можем поболтать о теории прямо здесь. Люциус задумался на мгновенье. — Конспекты я, разумеется, возьму, — сказал он. — Надеюсь, твой почерк не так ужасен, как о нем говорят. Но вообще у меня конкретный практический случай. — Тогда прошу. Мы спустились в мою лабораторию, и крайне вовремя — угли успели прогореть, температура под котлом упала, и вместо возгонки происходило банальное разжижение, способное погубить все дело. Чертыхнувшись, я подбросил топлива, передвинул котел, воспользовавшись подолом мантии, вытер об нее руки, и только тогда обратил внимание на Люциуса. Он сидел в кресле, открывая бутылку коньяка. Похудевший пакет лежал на его коленях. — Что варится? — спросил он, кивая на печь. — Противоядие. — Я сел напротив, приглядывая одним глазом за котлом. — Будь любезен, достань бокалы. — Я не пью за работой, поэтому бокалов у меня нет. Пей из горлышка. — Хорошо, если таковы твои правила, — дернул бровью Люциус, отставив открытую бутылку. — Пусть этот превосходный напиток трехсотлетней выдержки напоминает тебе о том, что ты потерял. Кстати, меня впечатлила твоя лаборатория. Здесь все твое? — Да, кроме заложенной строителями печи, — усмехнулся я. — И каковы возможности твоего оборудования? — В известных пределах. Но не волнуйся — на школьную программу хватит. — Да, — поднял он глаза к потолку, и меня посетило ощущение, что этот жест призван был не удовлетворить его любопытство к закопченному своду, а продемонстрировать мне его длинные ресницы. — Да, теперь я понимаю, почему от тебя сбежал сосед по комнате. Кстати, а где ты спишь? — В своей кровати. — А где она? — Хочешь прилечь? — Не знаю. Просто любопытно. Так где ты спишь? — Ладно, я пошутил. Я вообще никогда не сплю. Я вампир, и отсыпаюсь днем, на лекциях. Если это и есть ваш практический случай, мистер Малфой, предлагаю вам расплатиться кровью за экскурсию, после чего я пожелаю вам спокойной ночи. — Ты не очень любезен, Север, — рассмеялся Люциус. — Кстати, отчего ты не пошел с нашими в башню? Было весело. — Боялся не сдержать себя и перекусать всех насмерть. — Да ну? Тебя возбуждает кровь? — Это имеет отношение к зельеварению? — Самое прямое. — Слава Мерлину, мы наконец переходим к делу. — Да уж, пора… Скажи, ты давно читал Ван Реддола? — Месяца три назад. — И что скажешь? — Ты сам знаешь. Расовый манифест с дутой репутацией. — А вторая часть? Та, где приводятся рецепты? — Ну, это далеко не рецепты. Там только дырявый перечень ингредиентов. — Неужели это все, что ты о них думаешь? Я внимательно посмотрел на Люциуса. Ничто не указывало на то, что этот вопрос призван просто поддержать светскую беседу. Люциус сидел напротив меня сосредоточенный, костяшки его пальцев, сжавшие подлокотник, побелели. В глазах у меня потемнело. Неужели он всерьез этим заинтересован? — Я думаю, что это реконструкция магии туата-де-дананн, — ответил я, — сделанная человеком, который больше утаил, чем выдал. — То есть это рабочий состав? Я хочу сказать, если бы его можно было приготовить — он реально бы обладал описанными свойствами? — Не исключено. — В висках у меня застучали молотки, потому что я понял, каков был практический случай Малфоя. — Ты можешь его сварить? — навис он над подлокотниками, так что его лоб снова почти уперся в меня. Стук молотков прекратился — и в голове разросся шум. Лицо Малфоя, обычно бледное, потемнело. Думаю, я единственный из людей, знавших вашего отца, удостоился наблюдать у него то, что называется «страстью к науке». — Это не смешно, Люций, — отстранился я. — Я не шучу. Можешь? — Это не только вопрос возможностей. Это юридический вопрос. Составы, описанные этим Волдемортом, противозаконны и находятся в области Черной Магии. — Фи! — скривился Люциус, и я частично разделил его презрение к ограниченным тупицам из Министерства, создающим законы без исключений во вред настоящим исследованиям. — Зачем тебе, Люциус, это надо? — А ты не понимаешь? Это же просто потрясающе — вечная жизнь, полная неуязвимость, сохранение молодости, нечеловеческие силы. — Бесчеловечные силы, — сказал я. — Преображенная кровь, если это с тобой случится, вычеркнет тебя из списков человеческой расы. — Какая разница? Я останусь собой. — Никто этого не знает, потому что нет прецедентов, а сиды и так не люди, — охладил его я. — Это не имеет отношения к вопросу! — откинулся на спинку Люциус. — Я спросил только — можешь ли ты сварить это зелье. Как и кто его будет употреблять, не твое дело. — Неужели, мистер Малфой? Тогда какой резон мне его готовить? — Послушай, — Люциус снова наклонился вперед, подвинув кресло чуть ближе. — Неужели тебе самому не интересно? Неужели ты никогда не мечтал сделать нечто, что никто до тебя не решался или не мог? Если бы я знал алхимию, я не думал бы ни минуты! Это… Это дело, достойное настоящего Мастера! …Колено Малфоя как бы невзначай коснулось моего, да так и осталось. Казалось, он полностью поглощен своими излияниями, и обращать внимание на позы в данных обстоятельствах было невежливым. Речь шла о слишком глобальных и нешуточных вещах, чтобы думать об этикете. — Тогда, очевидно, с этим делом тебе стоит обратиться к нашему профессору Зелий. — Ха-ха-ха, — раздельно произнес Малфой. — Пустомеля, помешанный на галюциногенах. Не гневи Мерлина, Север. Какой он Мастер! — Надо полагать, таковым Мастером ты считаешь меня? А если ты ошибаешься? — Не надо этого кокетства, — Люциус шевельнул ногой, и я запоздало понял, что думать об этикете все же следовало. — Я уверен, что ты сделаешь это, если захочешь. — Я не уверен, что я этого хочу. — Зато я уверен. Ты давно хочешь этого, Север, — вторая нога Люциуса вытянулась вслед за первой и замерла за моей стопой. — Не отрицай. Потому что ты, читавший де Морта три месяца назад, сразу понял, о каком рецепте я говорю… в то время как дурилка Нотт, вернувший мне книгу вчера, вообще не разглядел в ней ничего, похожего на рецепт… С чего такая избирательная память? — колени Малфоя сошлись, и я почувствовал, что преображение крови — процесс, который может идти и без дополнительных вливаний. — Отчего ты думаешь, Люций, что твои ноги убедят меня сильней твоих речей? — Ноги?.. — растерялся он. — Ох, прости, — он разжал хватку. — Это нервное. Так что? — Если отрегулировать нервы, законодательную часть можно считать законченной. Остается практическая, и она куда хуже. — Давай разберем ее столь же подробно, как первую. — Люциус вынул из своего пакета искомую книгу и протянул мне. — Страница сто семидесятая. Не могу сказать, в какой момент я решил, что стану этим заниматься. Очевидно, Люциус был прав — я уже думал о существовании состава, хотя более с теоретической стороны. Разумеется, ничего похожего на рецепт в книге не было. — Это не реализуемо, — сказал я, дочитав фрагмент. — Полного списка составляющих нет, есть только базовые элементы. Порядка операций нет. Предположим, что время приготовления и методика характерны для всех сидских обрядов, то есть начинать надо либо в равноденствия, либо в солнцестояния. Ингредиенты недоступны. — Последнее — не проблема. Достать можно все. — Глаза Люциуса неотступно следили за мной, на его губах появилась кривая улыбка. — Что вызывает затруднение? — Все, что связано с миром магглов. Некрещеный маглский младенец, рожденный от мертвой женщины. Месячная кровь девственницы. Музыкальное золото. — Что такое музыкальное золото? — Это сплав серы и олова с нашатырем, которым маглы покрывают свои трубы… Дальше мелочи. Слюна сожженного. Шерсть единорога. Сперма. Лилии с могилы невесты. Снова кровь. Очень грязный список. — Я достану, — прищурился Малфой. — У меня хорошие связи. Что еще? — Здесь должны присутствовать закрепляющие и связующие элементы, которые не указаны. Это либо минералы, либо травы. В случае с туата-де-дананн вероятнее второе. — Ты можешь это превратить в настоящий рецепт? — Зелье преображения, как видится, сначала убивает старые свойства, затем привносит новые. Это двухступенчатая система, откуда следует, что зелье готовится в два этапа на разных основах, которые потом в определенный день соединяются особым образом. Первая основа указана — это солод. Вторая нет, но думаю, что это спирт. И прежде чем рисковать, я бы это выяснил. — Предположим, что это спирт, — глаза Малфоя горели. — Что еще, кроме ингредиентов, необходимо, чтобы приготовить его? — Время. Весь процесс займет три четверти года. Черную основу на солоде я бы готовил в зимнее солнцестояние, белую основу на спирту — в летнее. На осеннее равноденствие обе части соединяются. — Что входит в основу кроме самого солода? — В нашем случае, очевидно, вытяжки трав, кладбищенская земля, сперма, корень вороньего глаза и кровь алхимика. Люциус вздрогнул, и снова потянулся было вперед, но замер на полдороге. Потом он встал и подошел ко мне. — Пожалуйста, — сказал он, кладя руки мне на плечи и сжимая их для убедительности. — Сделай это. Через два дня Рождество. Мы находимся в самом центре зимнего солнцестояния… — Сколько времени? — машинально спросил я. — Одиннадцать пятьдесят пять. — Это значит, мистер Малфой, что мы должны были бы начать в течение пяти минут. — Что я должен делать? — автоматически спросил Люциус. — У нас нет кладбищенской земли, — осадил его я. — Есть, — сказал Люциус. — Есть. Руди Лестренж хранит в своей тумбе землю с могилы матери. Она в рамке ее фотографии. …Это было кощунство, но в тот момент это не имело значения. У Люциуса как старосты были пароли от всех комнат курса. — Бегите, мистер Малфой, — встал я, и Люциус побежал.

* * *

Он обернулся за четыре минуты. Этого времени едва хватило, чтобы освободить центр комнаты и свалить туда все необходимое — котел, стальной поднос в качестве плавильного диска, уголь, связки трав и нож. Нет смысла говорить, что ритуалы Черной Магии сильно отличаются от обычного процесса приготовления зелий. Если бы у нас было больше времени, я мог был избежать некоторых эпатирующих моментов. Но времени не было. Едва Люциус показался на пороге, я захлопнул дверь заклинанием. — Одна минута, — сказал я. — Брось все на пол и встань рядом со мной. Я начертил палочкой охранный круг — он вспыхнул и загорелся синим пламенем. Пути к отступлению теперь не было, все, что нам предстояло, мы должны были сделать, не выступая за границы. Малфой застыл. — Раздевайся, — велел я. …Разоблачение и облачение волшебника перед обрядовой процедурой — обыденная вещь, но не в случае с Люциусом Малфоем. Похоже, он этого ждал. Это было нелепо, но мне пришло в голову, что вся затея с варкой жуткого состава — просто развлечение, ловушка, задуманная Малфоем и разыгранная мной как по писанному. Он действовал так, словно избавление от одежды было центральным событием его и моей жизни, и добился успеха. Не могу сказать, что он был медлителен или неловок — он привлекал внимание к себе как раз своим совершенным бесстыдством. Он распустил волосы и пару раз резко мотнул головой, пока они не упали на его лицо. Он не зависел от времени, он действительно священнодействовал. Ни одного неточного движения, ни одной уловки стеснения. Он улыбался. Люциус Малфой очень любил свое тело — замечу, что справедливо — и оттого магнетически приковывал к нему чужой взгляд. Я понял, что нервничаю, и испытал приступ раздражения. Я торопился, и мне было не до созерцания красот. Я не осознавал, что именно меня нервирует — то, что Люциус манкирует моим вниманием, заставляя постоянно цепляться за него боковым зрением, или то, что времени и возможностей на это недостаточно. Чужая красота, мистер Малфой — это страшное оружие. Мантию свою он не застегнул, и теперь, скрестив руки на груди, смотрел на меня из-под спутанных волос волчьим взглядом. Преображение совершилось, я созерцал не ассистента, а образцового героя с плаката «Черная магия — Белая горячка». Я видел, что он развлекается, провоцируя мою неловкость или восхищение — и понял, что этого удовольствия ему не предоставлю. Глядя друг другу в глаза, мы сошлись к куче барахла, и здесь наступил конец патетике. — Изотри весь чабрец, — сказал я, — и по десятой части остальных трав из расчета на литр. Мы устроились на коленях возле котла, и какое-то время были поглощены работой. Угли давали сильный жар, и Люциус должен был раскаяться в длине своих волос — теперь он постоянно тряс головой, откидывая их назад, чтобы избежать воспламенения. По непонятной причине это мешало мне, а не ему. Солод закипел. Шаря руками в тусклом освещении по полу, чтобы подгрести ингредиенты, мы постоянно сталкивались то спинами, то локтями, и я не мог избавиться от ощущения, что Люциус ищет этого контакта специально. В остальном его нельзя было упрекнуть, он не лгал, говоря, что аккуратен и последователен, если имеет четкие инструкции. Наконец, смесь в котле почернела: все связующие ингредиенты находились внутри. — Отворяю врата крови! — встал я, полоснув ножом по груди. Пользуясь моментом, замечу, что данная область куда безопаснее, чем внутренняя сторона руки, которой обычно пользуются идиоты, пуская себе кровь и в трех четвертях случаев повреждая вены. Люциус тоже встал и, подойдя, направил мою руку с ножом на себя. Его кожа золотилась, острие ножа упиралось прямо под сердце. — Нет, — оттолкнул его я. — Займите место ассистента. — Как угодно, — подчинился он, отступив, но не выпуская моей руки. Я разжал пальцы, нож упал на пол. Несколько капель сорвались в котел, и смесь вспенилась. Процесс был почти завершен, оставалась последняя операция. Держащий меня за руку Люциус, никогда не блиставший в Защите от Темных искусств, стоял неподвижно. — Займите место ассистента, — повторил я, повернувшись к нему. — Что мне делать? — выпустил он мою руку. — Лечь на пол, — толкнул его я. На секунду кровь бросилась ему в лицо, он смешался, и я понял, что второй раз удостоился наблюдать у него не изображаемое, а реальное чувство. Но миг этот миновал. Люциус живописно упал на груду своей одежды, согнув одно колено и заложив руки за голову. Теперь я наблюдал плакат «Пляжи Капри». Его глаза были прищурены. Мои тоже. Я навис над ним, опираясь на руки. Он не дышал. Я тоже. — Я должен получить удовольствие? — скривившись, изрек он. — Нет, — отчеканил я, — Но пока ты не выделишь последний ингредиент, мы останемся в этой позе. — Тогда помоги мне, — попросил он. — И не подумаю. Разве что словами. — Давай, Снейп. — Ты очень красив. — Это все?.. — Ты идеальный ассистент. — Продолжай. — Из тебя не выйдет алхимик. Твое призвание — Черная Магия, как ни печально это обнаружить. — Мерлин Всемогущий! — горько рассмеялся он, стукнув кулаком об пол. — Какой же ты глупец! Сердце мое непроизвольно дернулось, и руки подломились. Люциус порывисто обхватил меня руками, ногами, всем своим существом. Его организм работал, как часы. Мой молчал и пребывал в состоянии шока. Ситуация вырвалась из-под контроля. Мне щипало глаза. — Кто-то из нас должен получить удовольствие? — прошептал он. — Думай о себе! — отрезал я. Поразительно, что мы почти не дышали и не издавали ни единого звука. Его объятия были крепки и холодны одновременно. Я не знал степени их искренности. Через десять минут все было кончено. Я поднялся на руках — Люциус запрокинул голову и не шевелился. Он был прекрасной исполнительной машиной, и я поймал себя на мысли, что тот, кто будет им владеть в этом качестве, окажется большим счастливцем. У меня никогда не было лучшего ассистента. Я собрал честно добытый ингредиент лезвием ножа и отправил в котел. Люциус равнодушно наблюдал за мной прищуренными глазами. Основа загустела и моментально источила характерный запах. Она была готова. Я опустился перед котлом и понял, что смертельно устал. Я ненавидел себя. Я должен был поблагодарить Люциуса за помощь и за его артистические данные, весьма способствовавшие процессу, но я не мог. Я не мог и представить себе, что все еще разыгрываю его сценарий как по писанному. Я понял, что не знаю, есть ли этот сценарий на самом деле. В этот момент меня коснулась его рука. Я вздрогнул. Он опьянил меня, и это было чудовищно. Это не лезло ни в какие ворота, потому что я твердо знал — ему нужен мой мозг и мои возможности, а не я сам. — Что вам угодно, мистер Малфой? — сказал я, не повернув головы. — Ваша основа готова. Теперь вы должны мне некрещенного младенца к йоллю. — Север, — потянул он рукав моей мантии. — Север… Я развернулся резче, чем хотел бы. Люциус лежал на полу в распахнутой мантии, его глаза были темны. Мне нечего было сказать ему ни взглядом, ни словами. — Прощайте, мистер Малфой, — встал я. — Спасибо за сотрудничество. …Его рука какое-то время не выпускала мой рукав, потом мягко разжалась. Как мне было очевидно, без сожаления. Я пробормотал формулу, снимающую защитный круг, и вышел из комнаты. Когда я вернулся в нее — она была пуста.

* * *

Следующий день был чудовищным. Мне оставались ровно сутки, чтобы завершить свои дела. По правде сказать, я всегда неохотно покидаю Хогвартс, но теперь я чувствовал себя заложником обстоятельств. Где-то по замку бродил Люциус Малфой, по непонятной для меня причине не покинувший его утром, и пара студентов младших курсов. За обедом я видел каждого из них — не подняться в зал было бы глупо, к тому же я желал знать, с каким лицом скажет «Добрый день» мой вчерашний сообщник. Как и следовало ожидать, он сухо кивнул и сел на противоположный конец стола. Он выглядел свежо и ухоженно, как всегда, разве что вместо учебной мантии на нем был длинный черный сюртук — дань моде «Клуба Крови». Он не смотрел в мою сторону. Дело было сделано, смысл общения утрачен. Это было неприятно, оттого, что ожидаемо. Он всегда смотрел сквозь меня, и сейчас это было лучшим из всех возможных типов поведения. В конце концов, мы вступили в заговор против здравого смысла и законов колдовского мира… Если он помнил. Я был не уверен в этом. Я понял, что сожалею обо всем, что связало меня с Малфоем, начиная от глупой болтовни и кончая дурацкими обещаниями. Далекий от того, чтобы себя жалеть, я ковырялся в тарелке, не чувствуя вкуса праздничной еды — и по этому ковырянию догадывался, что не искреннен. Обед подошел к концу. Я встал — Люциус Малфой встал одновременно со мной. У выхода мы оказались бок о бок. — Привет, — ухмыльнулся он, наступая мне на ногу. — О, прости… — Прощаю, — процедил я. — Ну и славно, — тряхнул он головой, — а то я уж думал, что не смогу рассчитывать на твои конспекты… — Ты их не заслужил, — уверенно сказал я. — Не заслужил? — удивился Люциус. — Да ты сам мне предлагал их не дале, как вчера! При некотором усилии над своей памятью я понял, что он прав. Но мне не хотелось от него зависеть. — Концепция изменилась, — ответил я. — Пропусти меня. — Да какая муха тебя укусила! — отступил Малфой. — Ладно, я зайду вечером, и мы об этом поговорим. — Отчего ты до сих пор не в своем поместье, Малфой? — поймал я его взгляд и постарался прочесть в нем подлинные намерения собеседника. — Оттого, что это не твое дело! — он галантно поклонился и повернулся на каблуках. — До вечера, не забудь. …Это перестало походить на случайность — это стало походить на непонятную для меня игру. Вечер был испорчен — любое дело, которому я мог его посвятить, разбивалось о малфоев визит. За ужином Малфоя не было. Уточнить время его посещения теперь было невозможно. Дистиллят мой наконец изготовился, и я занялся уборкой лаборатории. Это старая привычка, оставшаяся с тех времен, когда я жил не один. Я разбил пару колб, чего со мной никогда не случалось, и с большим облегчением убрал вчерашнее варево в недоступное глазу место. В полночь бить и убирать было нечего. Никогда моя лаборатория и смежная с ней жилая комната не сияли такой чистотой. Малфой не пришел. Поздравив самого себя с потерей разума, я запер дверь и отправился спать. Конечно, уснуть сном младенца мне не удалось, и я отлично понимал, что виной тому — задетое самолюбие. И задел его не Малфой, которому просто скучно, а я сам. В третьем часу ночи — я слышал, как вдалеке, в гостиной, надрывались часы — у моей двери скрипнула рукоятка. Испарина выступила у меня на висках, и я резко поднялся на локтях, благословляя Мерлина за бессонницу. Мига хватило, чтобы зажечь свечу в изголовье и сесть, оперевшись на подушки. Тихие шаги безошибочно направились прямо к спальне — и на пороге возник Люциус. Разумеется, он воспользовался своим знанием паролей. — Не поздновато ли вы наносите мне визит, мистер Малфой? — спросил я, подпирая голову рукой. — Какая удача, что ты не спишь! — с притворной живостью ответил он. — Это не удача, а предусмотрительность, — уточнил я. — Вполне уместная рядом с тем, кто ведет себя как грабитель. — Что?! — с отвращением переспросил Люциус, лицо его исказилось. — У тебя мой коньяк! Верни его — тогда поговорим, кто кого ограбил. — А, так дело в выпивке? — равнодушно шевельнул я рукой, указывая за дверь. — Твое пойло на камине. И ты непременно заметил бы его, если б не стремился сюда столь поспешно. — Черт знает что! — возопил Люциус, исчезая за дверью. Пола его взвившейся мантии — или ее тень — отпечаталась на моей сетчатке и, казалось, никак не могла растаять в проеме. Порывистые шаги за стеной затихли. Я слышал, как скрипнули пружины кресла и как вылетела коньячная пробка. Тишину нарушала лишь пульсация моих вен в висках и редкое бормотанье: «Черт знает что!» и «Идиотизм!». Терпеть это было не только трудно, но и нелепо. Я оделся и вышел к нему, занявшему мое единственное кресло с ногами — закутанные мантией, они упирались в подлокотник. — Мистер Малфой, — сказал я, — Это частное владение, что бы вы не думали по этому поводу, а также по поводу себя как старосты курса. Забирайте ваш коньяк и отправляйтесь пить к себе. — Конспекты! — выкинул он белую руку, раскрывшиеся пальцы щелкнули, как перья. — Вы полагаете, я обязан снабжать вас всем, чем пожелаете, и терпеть ваши выходки только потому, что вчера вы имели глупость мне себя предложить? — Мерлин Всемогущий! — взвыл Люциус. — Да послушай себя!.. — Вы хотите сказать, что не согласны с моим толкованием событий? — Мне жаль тебя, Север! — сказал Люциус. — Прощайте, мистер Снейп. Подавитесь вашими конспектами. Он поставил ополовиненную бутылку на пол, слез с кресла и направился к выходу. Когда он наклонялся и боком сползал вниз, я увидел то, что заставило меня крепко задуматься. Под его мантией, как и вчера, не было ничего, кроме самого мистера Малфоя. …Несмотря на комизм, это нуждалось в мало-мальских объяснениях. Возможно, Люциус просто скучал, и донимал меня шутки ради. Но отчего он скучает здесь, а не веселится дома? Возможно, ему было от меня что-то нужно, например, знание алхимии, однако путь, которым он пошел, превращал почву для деловых отношений в неблагодатную. Возможно, он развратен и не владеет собой. Но объект, на который он обратил свои чары, вызывал тревогу за его психической состояние. Тогда, возможно, он сошел с ума. Как вы понимаете, ни одно из этих рассуждений не удовлетворяло требований логики. Тем не менее к утру я принял решение. Оно было неудачным: я решил, что не буду замечать странности Люциуса Малфоя, и разрешу все проблемы с помощью светской любезности. — Добрый день! — сказал я ему в обеденной зале, протягивая учебники и конспекты. — Полагаю, на каникулах это тебе пригодится. — Благодарю, — кивнул Люциус. — Пользуясь случаем, прошу извинения за вчерашнее недоразумение. — Ерунда! — махнул рукой Люциус и лучезарно улыбнулся. — Присаживайся. Он был мил и вполне вменяем, так что узнавать причины «ерунды» мне не захотелось. — Поскольку ты, наконец, вполне вменяем, — продолжил Луциус, — хочу сделать тебе предложение. — Да, я вменяем, — ответил я. — И внимательно слушаю. — Как ты смотришь на посещение моего поместья? — С трудом. — Ну, это не самый безнадежный ответ, — расхохотался он. — Видишь ли… Моя мать обожает давать приемы, и в конце учебного года намечается нечто грандиозное. Я, конечно, очень надеялся на зимний бал, — Люциус накрыл мою руку своей, — но, как она пишет, в этот раз мы приглашены сами. Таким образом, мистер Снейп, — он лукаво скосил глаза, — имею честь пригласить вас на июнький раут. После успешной (это он подчеркнул голосом и кивком) сдачи экзаменов это то, что надо! — Если я не ошибаюсь, мистер Малфой, вы покупаете мои услуги репетитора и готовы оплатить их одним вечером из жизни принцев. — Не понимаю, о чем ты, Север, — провел вилкой по конспектам Люциус. — Ты считаешь, что я должен тебе заплатить? — Это было бы интересно — но я вовсе о том не помышлял. Давай обсудим вопрос светских приемов после экзаменов. — Как тебе будет угодно, — легко согласился Люциус. — После каникул у нас Дело, не забудь. Я достану ингредиеты. — Отлично. До встречи после каникул. …Таким образом, мистер Малфой, мы заключили с вашим отцом некое соглашение, и теперь были связаны крепче кровных братьев. Разумеется, к наличию в своей жизни Люциуса Малфоя я адаптировался не сразу, и поначалу не предполагал никаких дружеских отношений. Мы учились на разных курсах, и виделись лишь в обеденной зале или в общей гостиной. Были еще собрания Клуба Крови, но я не склонен был их посещать. Люциус продолжал быть центром факультетского внимания, и пополнять ряды его обожателей было для меня неприемлемым. Рождественскую историю я положил в тайник своей памяти вместе с прочими абсурдными вещами, которые приятно вспоминать в старости. Она вовсе не обязывала к дружбе. Но я плохо знал вашего отца. После каникул он вернул мне мои записи, присовокупив к ним пару очень редких книг. — Я кое-что нашел для тебя, — сказал он праздничным голосом. — Я в них мало что понял, но, говорят, для знающих людей это сущий клад! Это был сущий клад, и я подивился, насколько точную форму благодарности он избрал. В конце января он принес первые ингредиенты. — Неудобно про это говорить, — негромко сказал он, передавая мне пакет в общей гостиной, — но ты никому ничего не говорил? — О чем именно? — Ну… о том, что у тебя в котле? — понизил он голос. — Про это — нет. Люциус напрягся на миг, потом рассмеялся. — Отлично. Остальное оставляю на твою совесть. Мы занимались теорией в общей гостиной, когда у него было настроение. Иногда он просто оставался там поболтать после указанного часа, и постепенно мягко, но всесторонне заполнил мою жизнь. — О, Люциус! — закатывала глаза толпа болельщиков после матча по квиддичу. — Ты так смотришься в воздухе! Ты просто супер! Ты дашь мне автограф? — Да, и мне, и Элоизе Эболи! — А ты видел, как слажал гриффиндорский ловец? Видел? — Надо было его сбить! — В следующий раз, — рассеянно произносил Люциус, провожая меня глазами. — Север! Постой! — Ты куда, Малфой?.. Постой, Малфой! — Я сейчас сдохну! — хватал меня за руку вырвавшийся из кольца обожателей Люциус. — Уведи меня куда-нибудь подальше! — Ты взрослый мальчик и вполне можешь пойти подальше сам. — Ну… значит, не могу. Вот Зануда Снейп — другое дело… — он направился в сторону библиотеки. — Слушай, ты видел, что было на поле? Ты видел этих толстомордых разинь? И это защита! Метлы просто смех! Кстати, эта дура Эболи обычно болеет за Гриффиндор… — Ради Мерлина, ни слова о квиддиче! — Ну — как скажете, мистер-отменные-зелья… Подобные ситуации повторялись неоднократно. Я вынужден был признать, что по какой-то причине интересую его сам по себе, а не ради грядущей выгоды. Я регулярно видел его в обеденной зале, где он часто садился рядом со мной. Наше Дело вынуждало нас обмениваться соображениями, и обеденный стол был для этого весьма подходящим местом. — Когда ты добавляешь то, что было в свертке, надо читать формулы? — Уже нет. — А. Значит, я тебе там пока не нужен? Если что — только скажи. — Шерсть единорога нужна на этой лунной фазе. — Хорошо. — Мы беседовали будничными голосами, и это выглядело как предэкзаменационная болтовня. — Ты знаешь, что ее сняли с продаж? Редкие животные, общества защиты и все такое… — Да? Это же всего-навсего шерсть… — Вот именно. Все эти помешанные на животных просто ополоумели. Чего еще ждать от грязнокровок?.. — Тебе это слово прибавляет аппетит? — Ну… — он отпил из моего бокала, словно не заметив. — На фоне курсовой по Защите аппетитом похвастаться не могу… Кстати, если бы ты видел мою тему… — он стрельнул глазами в мою сторону, но я лишь пожал плечами. — Что, Малфой, — тронул его однокурсник, проходя мимо к выходу, — ты теперь всегда будешь сидеть на этом месте? — Я буду сидеть там, где мне вздумается! — холодно бросил Малфой через плечо. — Интересно беседовать со Снейпом? — А ты как думаешь? — процедил Малфой. — Любопытно, о чем вы постоянно щебечите. Неужели о сушеных ящерицах? — Мистер Малфой, — ответил я, — решил все-таки закончить школу. Если он дорог вам, не мешайте ему браться за ум доступным ему способом. — Заткнись, Снейп, — сжал вилку Люциус. …Я видел его насквозь, и он это знал. Но тактики своей не менял. Перед весенним равноденствием все ингредиенты первой тинктуры были собраны и добавлены. Не спрашивайте меня, мистер Малфой, как и где передал мне ваш отец маглского младенца, это неприятное воспоминание, и мы оба с ним были не на высоте. Разумеется, это сплотило нас еще больше. Наконец черный этап был закончен. Люциус стал проявлять нетерпение. — Послушай, — говорил он. — Ты точно знаешь, что на зелье уйдет три четверти года? — Точно ничего знать нельзя. Но я полагаю, что это правильное и безопасное решение. — А нельзя сготовить его побыстрей? — Люциус расстегнул воротник и потер шею, словно ему душно. — Ты вроде бы говорил, что можно использовать равноденствие? — Сила равноденствия слабей силы солнцестояния. Если вторая основа будет слабее первой, мы получим медленный яд, превращающий человека в монстра. — А нельзя ли как-то усилить эту силу ритуальным образом? — Как ты себе это представляешь? — Ну, не знаю. Принести там кого-нибудь в жертву или что-то в этом роде? Это же Черное Искусство. — Люциус выгнул шею и провел по ней пальцами снизу вверх. — Крови там побольше налить… — К чему такая спешка? — Ничего себе спешка! Время просто уходит в никуда! Откуда я знаю, что будет через полгода? — Он перебросил волосы на бок, и теперь исследовал пальцами свое ухо. — Летние каникулы и все такое… Ты же наверняка не останешься в Хогвартсе! И где мне потом тебя искать? — Уж наверное я напишу. — Может быть да, а может, нет… Зато посмотри, как было бы удобно все закончить к лету, здесь, где все есть! Мне кажется, это вообще единственное решение. — Это решение может кончиться большим дерьмом. — Да ладно!.. — Люциус запрокинул голову, стебель его шеи украшала родинка, очевидно, почитаемая за сильный довод. — Кто не рискует, тот ничего не добивается. — Скажи мне еще раз, зачем тебе это зелье? — Если ты начнешь второй этап на равноденствие — я тебе скажу. …Таким манером он изводил мое зрение и слух, пока я не сломался.