Живучий

Сражение завершилось благоприятно, как немногие теперь. Но в этот раз победа была чистой и абсолютной. Она стоила множества жизней, но цена была оправдана. Из двух арнатов не ушёл никто… почти никто. Да и с тем были определённые нюансы. Командующий Савериэн никогда не отсиживался за спинами своих воинов. Напротив, он всегда был в первых рядах, равно искусный в магии и фехтовании, и ожидаемо слыл героем. За годы войны от простого воина он поднялся до высокого звания, и слава его была мрачной даже среди сородичей. Характер он имел вздорный, был скор на гнев и тяжёл на руку — зато абсолютно хладнокровен, когда планировал предстоящую битву. В бою же его обуревало какое-то злое, яростное веселье, которое даже навов если не пугало, то приводило в замешательство. И Савериэн этим с успехом пользовался. Впрочем, поговаривали, больше всего командующий ждал не боя, а того, что случалось после. Теперь же Савериэн пребывал в настроении благодушном и расслабленном. Он сидел в своём шатре, и перед ним лежал длинный, но вполне приемлемый список потерь, а под полог пробивались запахи горелого мяса и ещё свежей крови. Лекарь возился с его раненым плечом, делая своё дело аккуратно и молча: наносил заживляющие зелья и накладывал повязку. Командующий уже отдал все необходимые приказы и распоряжения и никого не ждал с вопросами, а охотников просто так поболтать с ним не находилось. И всё же перед ним возникла «птичка» с сообщением. Некий асур, назвавшийся Этарном, прибыл по важному делу и хотел с ним поговорить. — Пусть заходит! — громко проговорил Савериэн, уже ощутив, что перед шатром кто-то ждёт. Посетитель повторного приглашения дожидаться не стал и вошёл внутрь, отодвинув полог и тут же вернув его на место. Перед командующим предстал типичный молодой светлый то ли из столицы, то ли из одного из Хрустальных Замков. Судя по одежде — учёный или что-то в этом роде, а манера движения выдавала, что воином он не был. Возможно, даже обучался этому искусству когда-то, но вряд ли серьёзно. Зато хотя бы от близости усеянного телами поля не бледнел и не закрывал нос платочком — уже хороший знак. — Что нужно? — резко спросил командующий. Такие, как этот Этарн, обычно любили сперва долго рассыпаться в приветствиях и любезностях, а потом просто болтать. А вот Савериэн не любил. — Быстро и в двух словах. — Выжившие навы, — Этарн почти не смутился и уложился как раз в два слова. Командующий хмыкнул, то ли удивлённо, то ли скептически. — Зачем? — Мы сделаем из них оружие. На этот раз во взгляде Савериэна были любопытство и толика сожаления. Кое-что об экспериментах над пленными навами он слышал, но раньше это его не касалось. Однако ответил он всё так же резко: — А я делаю из них трупы. Тем временем лекарь закрепил повязку и тихо выскользнул из шатра, а командующий поднялся со своего места, чтобы надеть рубашку. Невзначай он повернулся к Этарну полубоком, и тот разглядел редкое для Первых явление: два симметричных друг другу уродливых шрама, идущих через половину спины, по обеим сторонам от позвоночника. Молодой асур хотел что-то ещё спросить, но удивлённо воззрился на них, и повисла неловкая пауза. — Любуешься? — Савериэн криво улыбнулся. — Это значит, что я живучий. *** — А теперь посмотрим, как долго ты протянешь, — сказал тёмный у него над ухом. Савериэн лежал на земле лицом вниз, и руки у него были разведены в стороны и привязаны к двум столбам. Он не мог повернуть голову так, чтобы увидеть, что такое задумали враги, и от этого становилось ещё страшнее. Он пытался унять предательскую дрожь во всем теле, но даже это у него не выходило. А навам такая реакция казалась очень забавной, и его мучителю — особенно. — Боишься? Правильно боишься… Тёмный никуда не торопился. Сперва он прочертил ножом на его спине глубокую ровную царапину. В первый момент, когда лезвие разрезало кожу, Савериэн вздрогнул, но затем стиснул зубы и терпел. Боль была совсем не такая сильная, как он думал, но он догадывался, что это только начало. Сделав «первый штрих», нав ненадолго прервался, словно любуясь делом рук своих. А может быть, ждал, чтобы жертва сильнее испугалась — ведь ожидание боли порой бывает намного страшнее самой изощрённой пытки. Затем он каким-то почти ласковым движением смахнул выступившую из пореза серебристую кровь и сделал ещё один — параллельно первому, на расстоянии где-то в два пальца. «Правильно боишься», — мысленно повторил Савериэн, но царапины были совсем не серьёзны. Будь они нанесены сталью, зажили бы за минуты, а золотом — будут саднить пару дней, не более. Но он понимал, что так легко не отделается, и от этого его снова била дрожь. Лучше бы он сразу узнал, что за муки его ожидали. Нав снова выждал немного, а затем сделал два таких же надреза с другой стороны позвоночника. — До сих пор не догадался? — в его голосе послышались насмешка и лёгкая укоризна. Ещё один короткий надрез, перпендикулярно длинным, в самом верху, а затем тёмный подцепил ножом лоскут кожи и начал медленно, очень медленно отдирать длинную тонкую полоску — как раз ту, что помещалась между двумя царапинами. Савериэн коротко вскрикнул и застонал, но потом ему удалось совладать с собой. Он сжал зубы и уткнулся лбом в прохладную землю, стараясь дышать глубоко и ровно. С него заживо сдерут кожу, а потом сделают ещё что-нибудь ужасное, потому что асура так не убьёшь… За первой полоской кожи последовала вторая, с другой стороны, и асур снова не смог вынести это молча. — Самое интересное ещё впереди, — снова раздалось над ухом. Жёсткая ладонь легла асуру на позвоночник — мучитель упёрся, перенося на руку часть веса. Примерился и стал резать мышцы, так что лезвие царапало по рёбрам. Теперь Савериэн глухо, сдавленно кричал и бился, но это не помогало. Он чувствовал малейшее перемещение лезвия, и ему казалось, будто эти страдания не закончатся никогда. А чтобы отрешиться от боли, нужно было успокоиться и сконцентрироваться… но это бывает просто только на словах. За первым последовал второй такой же разрез. И Савериэн снова кричал. Из глаз, тут же впитываясь в землю, текли слёзы, горячая кровь струйками стекала со спины. Асура в очередной раз ненадолго оставили в покое, но боль не ушла, только стала немного другой. Савериэн попробовал вывернуться и почувствовал, что от каждого движения хочется орать в голос, а ещё повреждённые мышцы не позволяют нормально шевелиться. Нав снова что-то говорил, но асур не запомнил. Зато в его памяти навсегда отпечаталось, что было после этих слов. Потому что вслед за мышцами, ему разрезали рёбра. Каждое. По очереди. Всё так же деловито и неторопливо. Теперь не помогало даже уткнуться в землю, и Савериэн выл и стенал, не узнавая собственный голос. Но всё же за кровавой пеленой боли оставалось ещё пространство для мыслей — как раз чтобы осознать серьёзность нанесённого ему увечья. Хуже того — теперь он ощущал ещё и удушье, как будто сделал очень глубокий вдох но не мог толком выдохнуть, ведь грудная клетка не могла нормально сжаться. Кричать тоже уже не выходило, вместо этого из лёгких вырывался лишь слабый то ли хрип, то ли свист, и асур мог только раскрывать рот и смотреть перед собой абсолютно белыми от нахлынувшей паники глазами. Задохнуться так казалось кошмарной участью, но это был ещё не конец. Ухватившись цепкими пальцами за разрезанные края рёбер, нав с отвратительным влажным хрустом развёл их в стороны, чтобы вытащить наружу трепещущие лёгкие. Дышать стало совсем нечем. А дальше его просто выбросили прочь. Савериэн не мог точно сказать, что с ним было. Он катился куда-то вниз, в какой-то овраг, отчаянно боролся за каждый крошечный глоток воздуха и с упрямством безумца пытался свести вывернутые рёбра обратно — хоть как-нибудь. Он не знал, как не задохнулся, помнил только бесконечные муки и отчаяние, помнил страх, перешедший все возможные пределы, и разверзающуюся бездну, в которую всё пыталось соскользнуть его сознание… Наверное, его подобрали. Наверное, даже быстро — а может, и нет. *** — У меня есть привычка, — проговорил Савериэн, надевая через голову рубашку. При движении шрамы на его спине изогнулись, но светлая ткань скоро скрыла их. — Я оставляю в живых только одного. Командующий обернулся к Этарну, и в глазах его был ещё более недобрый блеск, чем обычно. — Поищи его где-нибудь по окрестностям, и если он ещё дышит — значит, оказался таким же живучим, как я.