Вечные шестнадцать

      На такой высоте холоднее. Грязный предзакатный Париж остался далеко внизу с его копошением, лужами, запахами стритфуда и уже не кружит Коту голову. Он расхаживает у края одной из высоток, как всегда заигрывая с вероятностью соскочить вниз, и ждет, ждет ее — свою недосягаемую мечту, которая вдруг стала явью.       Ее красная хрупкая фигурка в прыжке на фоне серых плиток небоскреба непохожа на ту, что вчера он выцеловывал с макушки до пят. В этом есть что-то неестественное. Ее нога касается поверхности. Они оба оглядываются с опаской, но на таких зданиях их не видно и не слышно, только уши закладывает.       Она тянется его поцеловать, но не может достать, даже на носочках. С их разницей в росте и возрасте это нелепо.       — Прости, я так не могу. Еще не привык.       Леди по-детски надувает губы.       — Ты этим лучше не делаешь, у меня есть принципы, прими это, — вздыхает Кот удрученно.       Она хохочет, но перестает, сжалясь над ним:       — Ладно, ладно. Времени мало, она будет ждать через час. Давай билеты.       Кот достает мини конверт из внутреннего кармана костюма и вручает Ледибаг. Та выверяет содержимое. Уже завтра тот самый день, когда он спустится в семейные катакомбы. Они обезопасили всех: родители Маринетт уже три дня как нежатся на солнышке во Флориде. Мистер Дюпен сказал, что или он катается на водных горках и гладит крокодилов, или никуда не едет. Пришлось идти на поводу. Проблема Аля, потому что она главный носитель цифрового архива о передвижениях супер-героев, да еще и лучшая подруга Мари, и разумеется все ее передвижения он отслеживает. Если это он… Было решено резко отправить её в Японию. И вроде бы все готово: и Натали растеряна из-за болезни, и Маринетт приняла как данность, что Але придется рассказать правду, и они никогда не были настолько близки к разгадке, но за последние недели легкий мандраж для Кота так и не прошел.       Видимо это не ускользает и от ее взгляда. Она садится на ледяную плитку крыши и похлопывает рядом ладонью. Кот садится покорно, ощущая ее тепло бедром. Всматривается в лазурь ее почему-то виноватых глаз. Он подталкивает ее подбородок легонько указательным пальцем:       — Ну что такое?       Она отводит взгляд:       —Я должна тебе что-то сказать.       Он наклоняется ближе, дразня: милая, любимая, давай ты один последний финальный раз мне скажешь всё, всё что должна и мы заживем долго и счастливо?       Она нервно сглатывает и, ничего не обещая, говорит:       —Ведь это наша последняя спокойная ночь? Ведь все-все теперь изменится?       Он произносит одними губами без голоса: да.       Она продолжает:       — Всегда есть возможность всё забыть.       — О чем ты?       Ледибаг долго собирается с мыслями, мелкие непонятые им эмоции сменяются на ее лице, он все еще ждет ответа. Вдруг Леди вскакивает на ноги и произносит слова детрансформации, на его глазах в розовом свечении становясь снова собой. Тикки присаживается к Нуару на плечо и, поникнув, сообщает:       — Кот, когда вы откажетесь от талисманов, вы забудете все о геройской жизни. Таков закон инь-янь.       Он смотрит на Маринетт: она одета специально для сегодняшнего концерта, на ее скулах много голубых переливчатых блесток, ярко подведенные бордовым глаза, короткое блестящее платье в облипку и едва заметная сумочка, куда она прячет конверт. Она стучит зубами и обнимает себя за плечи, из-за чего ее талия так соблазнительно выделяется на фоне закатного неба. Кот встает и обнимает ее. И смысл сказанного долго доходит до него. Оранжевое небо сзади краснеет и туманится. Забудем?       Маринетт всхлипывает. Он взволнованно подходит к ней ближе, утирая ее слезы.       Тикки мельтешит перед ним:       — Ваши воспоминания друг о друге будут стерты.       Он не может понять, тыча пальцем себе в грудь:       — Забуду? Я тебя?       Маринетт кивает, плача. А потом мотает головой: — как Ледибаг, не как ты сам.       Он смеется:       — Разве тебя забудешь. Такую…       Маринетт горько и строго отвечает:       — Кот, я бы все отдала, чтобы помнить тебя вечно. Каждый наш патруль, и каждую битву, но…       Его мутит. Он обхватывает ее лицо ладонями и заглядывает ей в глаза, обдавая дыханием ее губы. Шепчет упавшим голосом:       — Ты знала.       — Да…       — И все равно не хотела открыться мне! Это очень жестоко.       Она кладет руки ему на шею и притягивает к себе:       — Мы все равно ничего не вспомним. Поэтому ни в чем не будет смысла. Если ты не помнишь, то как бы и не знаешь, что потерял. Понимаешь?       Его глаза щиплет слезами.       — Это закончится и что тогда?       — Мы же знакомы с лицея. Ты меня не забудешь в обычной жизни.       Он хлопает глазами, уже ничего не соображая. Тикки подтверждает слова Маринетт:       — Событийной магии талисмана подвластны исключительно те ситуации, которые были вызваны вашими действиями в костюмах, с задействованными талисманами.       Кот негодует:       — Ну мы же всегда при них так много лет. А если я шел на битву без костюма? Битва-то была. Где логика вообще?       Тикки закатывает глаза как мудрый дотошный ученый:       — Ты не доверяешь силе квами и закону инь-янь. Ты можешь это говорить сколько угодно, но талисман все разрешит сам ибо сила его все разумеет, все упокоит, когда уйдет беда.       Маринетт обнимает его еще крепче, и ее плечи подрагивают:       — Милый мой Кот, а может… может в этом и был смысл скрывать личности? Чтобы знать, что забывать нечего.       Он чувствует стук ее сердца. Стоят они долго. Пока всполохи последнего солнца не прячутся за сумеречными осенними облаками, пока холод не становится невыносимым.       Они еще увидятся сегодня, он это знает, но теперь страшно терять даже секундочку. И все же ему приходится ее отпустить:       — Иди, Аля уже ждет тебя. Убеди ее уехать и давай переночуем в отеле возле его офиса. Буду ждать тебя там. Сейчас то мы не прощаемся.       — Ты прав. Прости. Я скоро буду… Тикки, трансформация.       Она вновь облачается в магическое одеяние. Сколько еще таких превращений ему доведется увидеть? Он целует ее изящную руку.       — Будь на связи, осталось всего ничего.       Ледибаг салютует в ответ и прыгает в туманный гул уже ночного города, куда-то далеко-далеко вниз, пока шелест лески йо-йо не становится лишь воспоминанием. Он стоит в темноте одиноко, спрятав руки за спиной как будто вне времени и вне места. Если отец на самом деле Бражник и все узнает, то для них же самих безопаснее все забыть. Так?       Кот уходит с высоты, перемещаясь ниже, пока не оказывается в крайнем далеком сквере на юге города, недалеко от гетто. Он разваливается на скамье, зная что домой сейчас нельзя, чтобы Габриэль его не нашел. Он бы взял завтра Маринетт с собой, но дома у отца везде понатыканы камеры. И Натали останется дома, ей нездоровится последние месяцы. Если Натали и Габриэль узнают, что Ледибаг рыскала в их доме, то узнают это сразу же, не дав им сбежать. Поэтому он придет туда завтра как есть, без маски, один. А Маринетт нужно алиби. Битву не хочется затевать сейчас. Для начала бы найти улики. Он не помнит, чтобы с раннего детства заходил в главную подвальную комнату, на минус второй этаж, куда он уверен лифт спокойно доезжает. Когда-то мама хотела оранжерею и отец пообещал ей сделать свою, но подземную, где будут не только местные растения, но и тропические или любые другие, какие ей только угодно. Он так сильно ее любил. Почти одержимо. Коту вдруг стало страшно от мысли о том, что его ждет там. У Габриэля всегда была и есть некая не понятая никем часть. И годами Адриану удавалось это как-то игнорировать. Может быть, все хуже, чем он думал и пора вскрыть эту рану, чем бы они ни была? Его аж передергивает. Похоже, пора брать ответственность? Больше жить в отрицании нельзя.       Что-то впивается в руку, он проверяет: на черной перчатке куски голубой краски от скамеек. Он вспомнил, что в похожем парке Ледибаг однажды заснула на патруле и он перенес ее на такую же голубую скамью, уложив ее прекрасную голову себе на колени. Тогда им было по семнадцать. Под раскидистым платаном он, сняв трансформацию, любовался ее аккуратными чертами, надеясь, что она резко очнется и узнает, кто он такой. Вскрикнет и тут же влюбится по самые уши, и они поцелуются как следует, и он потрогает ее везде, где захочет. Да, ему бы пришлось не сладко, она бы бесился, но быстро бы оттаяла, ведь он так мечтал узнать ее ближе. Иронично, но как раз тогда в лицее он каждую субботу часами помогал ей же с физикой в библиотеке в обличьи Маринетт, по правде говоря, по-подростковому балдея от ее сладкого девичьего аромата. Впереди маячили экзамены, цвела весна и его любовь к Леди. Эти деньки тоже канут в лету?