и пусть твой полароид запечатлит наш курортный роман

experience - ludovico einaudi

      Соленый морской ветер гонял чаек, что изредка покрикивали друг на друга, и в какой-то момент Каспбраку даже казалось, что он понимает их нелепое тявканье. На самом деле, Эдди не был уверен в том, что это конкретно тявканье. Иногда звуки, клокочущие из их глоток, напоминали хохот, а иногда и плач. Ему действительно было интересно слушать этот ропот, ведь, на самом-то деле, более интересных занятий для себя он тут не нашел. А может просто не искал; или нет, неправильно: даже не пытался их найти.       Уже вторые сутки он слонялся от домика к пляжу и обратно. Мать жутко бесила и уже просто сидела у него в печенках, никак не желая наконец-таки оставить своего сына на жизненный самотек. Выслушивать ее бредни по поводу инфекций двадцать четыре на семь было просто невыносимо, и парень мысленно плевал кровью в раковину до тех пор, пока болтовня грузной туши, именующей себя его матерью, не прекращалась до поры до времени.       В последние несколько лет Эдди будто подменили. Мысли забивали голову, больно тараня мозговые извилины, оказывая невероятное давление на и так уже расшатанную нервную систему. Все стало скучным. Просто грязно-серым, противным, пропитанным запахом нафталина и больниц (въевшимся в нутро фактически с пеленок), заурядным, с такими же заурядными людьми.       Сбоку от него что-то неприятно щелкнуло, выбивая из внутреннего самокопания вперемешку с монологом, чередовавшимся дискуссией со вторым «Я».       Обернувшись на помешавший ходу мыслей звук, Каспбрак нахмурился, увидев только мешковатые джинсы и черные кеды с раскиданными по песку серыми шнурками. Задрав голову наверх, Эдди приметил фотоаппарат, выглядывающие из-за него карие глаза, торчащие уши и завязанные в пучок волосы. Этого абсолютно ничего не значащего жеста хватило для того, чтобы помутившиеся смущением зрачки стоявшего над ним человека забегали в разные стороны, не зная куда себя деть.       — Я, эээ, Вы меня извините...       — Ты.       — Что?       — Называй на ты, видно же, что одногодки, — бросил Каспбрак, поворачиваясь обратно к чайкам и всем видом показывая, что ему плевать.       — Хорошо, — незнакомец присел на корточки рядом, поворачивая голову в ту же сторону, куда и Эдди. — Я просто сделал снимок с тобой, — юноша протянул аппаратуру, с усмешкой произнося: — Хорошо гармонируешь с закатами.       Каспбрак, не отворачивая головы, глянул на изображение, внутренне удивляясь, что действительно неплохо вышел, и слабо кивнул головой. Паренек все не хотел уходить, как бы брюнет не пытался изобразить безразличие, у него, по всей видимости, ну очень херово выходило. Как жаль.       — Что ты хочешь? — раздражаясь, подал голос Эдвард.       — Спонтанных знакомств, — длинноносый лучезарно улыбнулся, и на миг Каспбраку показалось, что за спиной парниши солнце засветилось чуточку ярче, а одна из чаек, взмыв ввысь, громко пиликнула.       Камни не прекращали лететь в закрытое окно. Часы показывали шесть утра. Это не было временем Эдварда Каспбрака, уж тем более в самый разгар лета, когда, казалось бы, спи себе на здоровье и не вставай, пожалуйста, милости просим. Мягкая простыня, отдающая полынью, все не выпускала из дремы, и единственное, что мог делать Эдди, так это только морщить нос от постоянных стуков об оконную раму. Каспбрак перевернулся на другой бок, встречаясь с ослепительными лучами утреннего солнца лицом к лицу. Желтый шар буквально прожигал веки, волей-неволей заставляя юношу приоткрыть глаза и застонать от вида темной макушки за теперь уже заляпанным снаружи пальцами стеклом.       Ричи Тозиер было абсолютно глупое и ничего не значащее имя. Просто Ричи Тозиер. Никакого скрытого подтекста или смысла, лишь хлещущие через край искренние эмоции и смех, щекочущий что-то внутри ушной раковины, словно маленькое перышко, пробравшееся в мозг, что неприятно зудело в затылке. Смех был чем-то между шумом соленой морской воды, бьющейся о высокие камни на побережье, и искристым переливом родника неподалеку от лесной поляны. Эдди не помнил, когда в последний раз приводил такие сравнения. Наверное, когда был еще совсем маленьким. Но была еще одна проблема — он не помнил то время, когда был маленьким.       В пятнадцать Стэнли твердил ему о юношеском максимализме и о том, что подобная серость выпорхнет из его жизни как соловей из клетки уже в скором времени, а уж ему-то Каспбрак доверял как самому себе. В девятнадцать Стэнли молчал, лишь вздыхая на угрюмое лицо и высказывания друга. Максимализм никуда не ушел. А может это и не он был вовсе? Быть может, это Эдди такой неправильный?       Нет. Все вокруг заурядны, а Стэн главарь серой заурядности.       — Прости, Эддис, я задержался, — курчавый улыбался все той же лучезарной улыбкой, лишь немного пыхтя после продолжительного бега, худыми маленькими ладошками упираясь в колени и щуря темные глаза.       Никто не называл его Эддис. Эддис вообще было глупое и ничего не значащее имя. Или все же Ричи Тозиер было глупым? Сидя вечерами перед окном он понимал, что начинает путаться в собственных же принципах. Глупый и заурядный Ричи Тозиер всплывал в голове каждый чертов раз, когда он закрывал глаза. Иногда не было видно его лица, но очертания, голос, странная гавайская рубашка, вечно прилипавшая к майке под ней, запах, худощавое и еще совсем мальчишеское тело будто въелись в подсознание, проедая корешки мозга. Даже Уриса он не помнил так досконально.       Ричи Тозиер был сумасшедшим оболтусом. В его спутанную смольную макушку приходили абсолютно детские или же безумные идеи. Третьего, к сожалению, не было дано. Ричи Тозиер, словно семилетний ребенок, ходил босым по пляжу. Ричи Тозиер собирал ракушки и самые красивые показывал Эдди. Ричи Тозиер фотографировал все на свете, но чаще всего его объектив был устремлен на Каспбрака. Он даже собрал целый альбом с глупым названием «Эдда», время от времени вкладывая в него новые и новые снимки. Это было самое настоящее чудачество в чистом виде.       Спустя неделю мать стала все больше и больше капать на мозги. Факт сбегания из снятого ими домика не был удивителен. Проведя ту ночь на холодном пляже, среди неумолкаемых чаек с их безостановочным тявканьем, утром Эдди поднялся с жуткой болью в затылке и отекшей рукой. Сверху на него глядела вечно довольная худая мордашка Тозиера. Эдди переехал к нему.       Эдвард Каспбрак любил наблюдать. Он наблюдал за всем на свете, но никто и ничто не ловило его внимание так, как это делал Ричи Тозиер. В свои девятнадцать лет кучерявый был излишне худым и в большинстве своем слыл похожим на неудавшуюся девчонку, тщетно пытающуюся спрятаться в больших джинсах и футболках. Ричи Тозиер любил инди-рок, старый винил и спонтанные поступки. От Ричи Тозиера пахло солнцем, персиками и ирисом, а от Эдварда Каспбрака несло скептичностью и ненавистью ко всему, что движется.       Сутки напролет изо рта Ричи вылетали милые «Эддис» и «Эдда», и это ничуточки не бесило. Это даже нравилось. Какая-то липкая гадость, осевшая в легких, мешала вздохнуть. Гадость пахла летом. Гадость пахла Ричи Тозиером. Гадость была настолько гадкой, что глаза покрывались пленкой и жутко жгли. Было трудно признать, но Ричи Тозиер не был зауряден. Как жаль.       Как-то раз Ричи Тозиер с привычной ему улыбкой и теплым, полным доверия взглядом, спросил. Вопрос был вполне себе прост и не сложен, но в горле что-то запершило.       — Когда вы уезжаете? — в голосе дрогнула неуверенность, но он по-прежнему улыбался, а на его щеках аккуратно вылезали ямочки.       — Я не помню. Вроде недели через две, — Каспбрак кашлянул и отвернул голову к окну, чтобы слишком уж понимающий Ричи Тозиер не увидел его неуверенность в глазах. Внутри жутко щемило, но Эдди снова и снова отталкивал это неприятное чувство. Чувство под названием стыд от вранья.       — Было бы неплохо, если б вообще не уезжал, — незаурядный Ричи Тозиер как-то слишком неестественно для него самого ухмыльнулся и, подперев подбородок рукой, уставился в никуда. На его скулах заиграли желваки. Эдвард Каспбрак прикусил губу.       Он все никак не мог припомнить, каким образом неловкие рукопожатия и похлопывания по плечу со стороны Ричи Тозиера переросли в теплые объятия и поцелуи в шею. Может быть неделю назад, а может и буквально вчера. Но Эдди абсолютно точно ощущал под собой аккуратное хрупкое тельце, распластавшее руки на кровати. Тонкие пальцы Ричи Тозиера до побелевших костяшек сжимали простынь, пахнущую той самой полынью, а курчавые смольные волосы, некогда связанные в неряшливый пучок, прилипли к покрытому испариной лбу. Ричи Тозиер все так же пах солнцем и ирисом, Ричи Тозиер имел красивые ключицы и Ричи, мать его, Тозиер, был единицей. Крупинкой, маленьким счастьем, Ричи Тозиер ни в коем случае не был зауряден и Эдди чувствовал это, потому что так говорило сердце. А сердце не могло обмануть, потому что просыпалось у него очень и очень редко. Раз в сто лет.       На шее Ричи Тозиера алели розы, а впалый живот Ричи Тозиера быстро вздымался и также стремительно опускался от учащенного дыхания. Ричи Тозиер обхватывал его руками и без остановки шептал что-то безумное, понятное лишь им двоим и больше никому. Никому на свете. Ричи Тозиер скулил ему в щеку, а свои длинные пальцы так бессовестно, не спрашивая разрешения, тянул к темным растрепанным локонам, зарываясь в них, оттягивая назад. Губы Ричи Тозиера были сладкими, словно персик, и складывались в беззвучную «О». Ричи Тозиер был плохо слаженной девчонкой, скрывающейся за огромными джинсами и футболками, но он открылся для Эдварда Каспбрака. И, пожалуй, это было абсолютно не целомудренно с его стороны.       Окурок тлел в пепельнице, а во рту у него неприятно жгло. Закурить спустя такое долгое время было не самой лучшей из его идей. Ричи Тозиер подкинул бы получше. Солнце уже куда-то ушло, напоминая о себе лишь редкими лучами в комнате. Ричи Тозиер сидел на кровати и смотрел куда-то сквозь время. По лицу можно было прочитать все мысли, молниеносно сменявшиеся в его голове. Эдди без спроса взял полароид в руку. Полароид был не фотоаппарат. Нет, это не тупая констатация факта, просто Ричи Тозиер бы не позволил трогать свой фотоаппарат. Даже такому, как Эдди. Эдди был не глупым и прекрасно знал, что и где нажимать, просто плохо разбирался в подобных вещах, и это было немного обидно. Он нажал на кнопку. Аппарат противно зажужжал внутри и выплюнул фото. Первое фото, на котором был Ричи Тозиер.       Эдвард Каспбрак позорно бежал на следующее утро, словно крыса, мчащаяся с тонувшего корабля. Эдвард Каспбрак решил все за ночь. Он не спал, ему было плохо и всю внутреннюю боль он выкуривал противными сигаретами, что к утру так бесследно пропали. Эдвард Каспбрак решил, что поторопился. Оступился, рухнул вниз, облажался еще в тот вечер, когда на экране фотоаппарата Ричи Тозиера светилось его первое фото на закате. Эдвард Каспбрак решил, что ему не будет больно. Что Ричи Тозиер не станет горевать по нему, не будет плакать, корить себя и пить горький кофе, который так ненавидел до этого. Эдвард Каспбрак решил, что проще будет улизнуть, исчезнуть, раствориться в тумане и Ричи Тозиер никогда не вспомнит о нем. Эдвард Каспбрак решил. Но решил он, не спросив разрешения.       — Прошел уже год, а я все не могу смириться с тем, что ты разрушил парню сердце, так позорно сбежав, да еще и прихватив с собой этот альбом, — Стэн качал головой, рассматривал обложку с аккуратно выведенным «Эдда». — Знаешь, Эд, ты конченный ублюдок. Серьезно. Думал, трахнешь мальчишку и уедешь? Знаешь, так нельзя, ты, ебанный урод! Каждый сучий день на протяжении года я слушал о твоей якобы душевной боли. Так раз тебе настолько больно, то какого черта ты просто не пошел его искать?       Стэн явно закипал, яростно размахивая руками. А закипал он только в крайних случаях.       Эдди устал. Просто устал от всего. Устал от матери, от учебы, от вечной заурядности, от Стэна и, в конце-концов, от жизни. Хотелось сдохнуть. Он закрыл глаза и откинулся на спинку дивана. В кафе было слишком шумно, а Каспбрак подобные места просто не переносил. В воздухе летал запах ириса и персиков, такой знакомый, больно щемящий сердце. Урис наконец закончил свою тираду, резко вставая с мягкого диванчика за новой чашкой черного чая без сахара. Как Стэн вообще подобное пил? Внутри было пусто и холодно. Не внутри помещения, нет. Внутри Эдварда Каспбрака. Пустота, которую, увы, не восполнить. Сбоку диван продавился от тела, мягко опустившегося на него. Что-то отвратительно щелкнуло. Нижняя губа предательски дрогнула. По спине шибануло током, и Эдди распахнул глаза.       — Могу я сделать фото? — Ричи Тозиер так по-детски тер ладошкой вмиг вспухшие глаза и улыбался. На щеках Ричи Тозиера играли ямочки и текла соленая слеза. Ричи Тозиер не был заурядным.       Эдвард Каспбрак задушил его в объятьях.