Звенящее

      Угрюмый и молчаливый, Шура прекрасно вписывается в нарисованную Ангелиной картину реального мира.       И совсем чужой для мира Соловья. Жизнерадостного, светлого создания, производящего, в лучшем случае, впечатление сумасшедшего.       Тем не менее, вместе им... ну, покатит, как говорит Алиновский Ангелине, как обычно досадливо дёргая бровью. По мнению Соловья, все, что хоть немного лучше отметки "плохо", уже хорошо. У него на подкорке автором прописаны наивные детские деления на чёрное и белое. Поэтому с Сашей жить ему хо-ро-шо.       Шура, он... чудной немного. Ворчит все время, хмурит брови, — между ними залегает аккуратная складка, и Артур иногда мягко расправляет ее пальцем — носит эту отвратительную тяжёлую многослойную одежду по собственной инициативе. Вместо улыбки дёргает уголком рта, и хмыкает, когда ему смешно.       Соловей видит его улыбку — настоящую, честную, искреннюю улыбку — спустя три месяца. У Саши она красивая. Слегка скованная, но широкая, яркая.       Артур думает, что ему стоит улыбаться чаще.       Шура, он... смешной. Ловит персонажей, — учится ужасно быстро, и Соловей ощущает настоящую гордость — разбирается во всех сложностях мира... и совершенно не понимает, что Инга Шелковец запрыгивает ему на спину отнюдь не от дружеской привязанности. Саша просто не понимает. Не привык.       Саша все ещё чувствует себя болезненно виноватым, и Артур кладет подбородок ему на макушку, телеграфируя: прекрати себя бичевать. Шурина щека дёргается в улыбке, и Артур записывает это в счёт своих личных достижений.       Шура, он... какой-то свой. Артуру нравятся все вокруг, он улыбается и дарит комплименты направо и налево, но жить, положа руку на сердце, не смог бы ни с кем. Кроме Саши. Алиновский почти противоположность, "минус" для его "плюса", — начиная со вкуса пиццы и заканчивая родным миром — но каким-то непостижимым образом родная душа.       Соловей видит иногда, как Саша тоскливо смотрит на идущих в общежитие остальных студентов, когда он должен топать на другой конец города и делить вечера исключительно с ним, Артуром.       — Хочешь, я поговорю с Ангелиной, и она позволит тебе вернуться? — тихо спрашивает он, когда смотрит на устало жующего какую-то бутербродного вида бурду Алиновского. Саша упрямо мотает головой.       — Не неси чушь, — ровно произносит, а у самого губы аж белеют от напряжения. Он ни за что не признается в том, что его тянет к людям. Запутавшийся замкнутый мальчик, до сих пор видящий у себя на руках абстрактную кровь.       — Брось, Шур, они простили тебя. Ты виноват, это правда, но... — Саша бросает недоеденный кусок на стол. Голос от ярости звенит:       — Не обсуждается, Артур!       Соловей хочет разгладить складку у него на лбу. Пальцы нащупывают каменную кладку.       — Что между тобой и Александром? — спрашивает Ангелина, нервно постукивая тростью по плитке. Артур безмятежно улыбается. Ее официальность... Его автор такая потрясающая.       — Мы лучшие друзья. Извини, — он смотрит виновато, и она мягко, как только она умеет, целует Артура в лоб. Их отношения давно не дружеские — Ангелина выросла, Артур остался прежним, и теперь они скорее мать и ее нерадивое чадо. Соловей чувствует ее тёплый взгляд затылком и думает, что у Шуры, мага вне спектра на минуточку, взгляд бывает таким же согревающим.       Вечером Соловей целует Сашу в лоб тем же жестом, что его самого целовала Ангелина. Тот вздыхает и прижимает щеку к его запястью. Тишина у них устало-нежная, какая-то нужная. Хрупкая, звенящая ещё от примирения.       Лилия косится на сплетённые пальцы заспанной злобной Риты и круглыми глазами смотрящей на приготовленное Твириновыми издевательство в виде каши из пророщенной пшеницы Жени. Артур широко улыбается и смешливо кружит ее в танцевальном движении.       — Слушай, а вы с Сашей... тоже? — шепчет смущённо, опустив глаза в пол. Артур находит глазами Сашу, отпирающегося сейчас от неугомонной Инги. — Просто вы и живёте вместе, и вообще вместе постоянно, и ты смотришь на него нежно так, и бережешь от всего, и...       Романова замолкает, окончательно смешавшись. Артур дёргает плечом — от Шуры подцепил, не иначе.       — Нет, Лилия, мы не "тоже".       Саша поднимает на него глаза. Соловей машет рукой и идёт к нему, игнорируя то, что очередь за едой он теряет — ему есть в принципе не надо, он с Лилей за компанию встал вообще-то.       — Не тоже они, ага, — хмыкает Тамара.       Видимо, Шуре кто-то гадости все же треплет, потому что он шугается Артура весь оставшийся день. А потом тихо говорит:       — Мне Ангелина Евгеньевна разрешила остаться. Иди домой. Я приду за вещами к вечеру.       Артур кивает.       Дома без Саши пусто. Артур мается, не зная куда себя деть, пытается смотреть телевизор, — переключить канал без Шуры не выходит — читает что-то. Плюет и идёт освежить усталую голову. Для персонажа, придуманного ребенком, все это слишком тяжело. Слишком ново.       Шура, он... противоречивый. Сильный, самодостаточный, взрослый. Лиля смотрит на него как на рыцаря, Инга — как на равного, даже Вольнова с презрительным, но все же уважением. Почему тогда Артуру хочется его защитить? От... самого себя. Шура, он ведь такой. Накрутит сам себя, потом не успокоишь. Шура. Его Шура. Лучший друг, почти родная душа.       Саша дома, когда он возвращается. Саша курит в окно и вздрагивает, когда Артур прижимается грудью к его спине. Запрокидывает голову, глядя в глаза. Шепчет зачем-то: спасибо.       Артур мягко вытаскивает из его пальцев сигарету.