Три признания Эдварда Нигмы

Первым признается Эд, зовет на ужин. Сначала он долго и весьма придирчиво выбирает ресторан, даже заказывает цветы, а потом машет на все рукой и говорит, что и сам прекрасно готовит. Освальд до последнего не понимает, что именно затеял этот «деревенский дурачок и шут», но соглашается поужинать с Эдом. В конце, правда, не сдержавшись, добавляет, что вино можно не приносить — пара бутылок еще осталась где-то на кухне от их прошлого несостоявшегося ужина. Знает ведь, что это — тема болезненная для них обоих, и имя Изабель… Изабеллы при Эдварде лучше вообще не упоминать. Но сдержаться не может, слишком странным ему кажется все происходящее. Эд, который до этого тысячу раз повторял, как сильно он его не любит, ненавидит и мечтает убить, в последнее время чуть не хвостом за Освальдом ходит. И глаза такие… такие… Освальд уже и забыл, что у Эдварда Нигмы когда-то был такой взгляд. И что он когда-то таким взглядом смотрел на самого Освальда. Этот Эд, конечно, не шут и не полный дурак. Но он словно возвращается в то время, когда Эд еще работал с полицией и думать не думал о том, что когда-нибудь может стать серым кардиналом преступного мира Готэма. Тот Эд смотрел на мир широко открытыми глазами, доверчивыми, до невозможности наивными и до зубного скрежета насмешливыми. Освальд все еще помнит ту его шутку про пингвинов и их яйца… которая и сейчас кажется ему раздражающе смешной и даже по-своему милой. Тот Эд был милым и очень-очень умным, сам не вполне осознавая, насколько именно умным и сильным он может быть. Поэтому сильным тот — и этот — Эд тогда не был. Благодаря Освальду — не только с его помощью, разумеется, но все же… — тот бестолковый и чересчур умный Эд превратился в Эдварда Нигму, очень умного, хитрого, сильного и уверенного в себе короля готэмской преступности. Без короны. И Освальд готов был бы отдать ему эту свою королевскую корону, если бы только Нигма попросил. Но он не просил, и корона все еще была на голове Кобблпота — до тех пор, пока сам же Нигма ее и не снес. Вместе с головой. Одним выстрелом. Освальду его по-прежнему не хватает. Но даже такой обычный Эд — все же лучше, чем совсем никакого Эдварда Нигмы в его жизни. Этот урок Освальд уже выучил. — Так… С каких пор ты готовишь? — чтобы нарушить неловкое и какое-то даже слишком напряженное молчание во время ужина, спрашивает Освальд. Эд нервно улыбается в ответ: — Я всегда хорошо готовил, Освальд. Мисс Крингл… — Ты серьезно? Опять? Отличие этого Эда от того Эдварда Нигмы, которого Освальд когда-то знал и… любил, в том, что этот Эд, не затыкаясь, вспоминает прошлое. И, будто бы нарочно, постоянно говорит о своих девушках: мисс Крингл, Изабелле, Ли… Хоть за голову хватайся и уши затыкай, чтобы не слышать о том, как сильно Эд всех их когда-то любил. — Да, я всегда хорошо готовил. — И правда, вкусно. Освальд не уверен, что итальянскую пасту с базиликом вообще можно приготовить не вкусно. У Эдварда же все всегда получается идеально! Он даже вино подбирает идеальное, красное сухое и, вроде бы, даже тоже итальянское. В комнате царит вызывающий еще большее недоумение полумрак, а посреди стола горят свечи в высоких стеклянных бокалах. — Послушай, Эд, — осторожно говорит Освальд. Он еще помнит, чем закончился их прошлый разговор о чувствах. И позапрошлый. Освальд помнит, чем заканчивались все их разговоры о любви. — Это похоже на… свидание. — Это и есть свидание, — неожиданно твердо отвечает Эд, и Освальд на миг видит своего Эдварда Нигму. А потом Эд снова улыбается, смущенно и очень-очень широко, и видение исчезает. Эд. Не Эдвард. — И почему ты пригласил на свидание меня? — спрашивает Освальд, все еще пытаясь понять его неуловимую логику. И не понимает. Совсем. — Насколько я помню, тебе доктор Ли нравится. — Ну-у… — Эд неуверенно отводит взгляд в сторону, в замешательстве взлохмачивает волосы на макушке. — Я тоже думал, что она мне нравится. — И? — Я ошибался. — Да неужели? И тогда Эд говорит это, впервые признается Освальду, что тоже его любит, и накрывает его руку своей. А Освальд думает о том, что ужин получился очень вкусным, и рубиново-красное вино лишь слегка ударяет в голову. Освальд хочет не думать о том, что Эд — не тот Эдвард Нигма, в которого он верил.

***

Второе признание Освальд получает от Загадочника. Он доводит его до белого каления всеми возможными загадками и даже шарадами. Устраивает из своего признания настоящий спектакль или квест с препятствиями, опасностями и неизбежными наказаниями за неверно данный ответ. А Освальд — почему-то — скрипит зубами от бешенства, но продолжает разгадывать эти уже порядком осточертевшие ребусы. Почему-то. Наверное, потому что все же надеется, что награда в конце того стоит. Или как иначе-то? Начинается все с того, что Освальд находит у себя на подушке уже знакомое оригами в виде черного пингвина. А развернув его, читает первую загадку. И, как назло, Загадочник снова куда-то пропадает, не отвечает на телефонные звонки, а в ответ на текстовые сообщения шлет только смеющиеся смайлики, которыми Освальд уже чуть ли не давится. Загадочник — тоже не Эдвард Нигма. Но он все же больший Эдвард, чем Эд. Освальд доверяет ему, поэтому соглашается сыграть в его игру и идет по тропе из разбросанных тут и там загадок. Ведь если Загадочник — мастер задавать вопросы, то Освальд, определенно, — мастер находить ответы на каждый его вопрос. И так он, спустя почти полдня перемещений по всему Готэму, в итоге, приходит обратно в свой дом и уже совсем не удивляется, застав там Загадочника, в его извечном зеленом костюме и с зеленым цилиндром на голове. А в руках — еще один бумажный пингвин. — Ну и к чему все это было? — устало вздыхает Освальд и заваливается в кресло, явно не собираясь разворачивать последнее оригами. — Я за тобой по всему городу носился! — А вернулся опять сюда, — усмехается в ответ Загадочник. — Разве не иронично? Искать что-то и найти под собственным носом? — Иронично. Так к чему все это было? — Разверни пингвина — увидишь, — беспечно и крайне самодовольно пожимает плечами Загадочник, и Освальду ничего другого не остается, как развернуть пингвина, с неприкрытым раздражением пробормотав: — Если там очередная загадка, я тебя прибью! — Это не загадка. Это действительно не загадка. На черном листе бумаги, из которого был сложен пингвин, Освальд видит рисунок красного сердца. И поражается вниманию художника к анатомическим подробностям и мелким деталям. — О… Сердце обычно считается символом любви, но что по этому поводу думает сам Загадочник, Освальд как-то раньше не уточнял. — Ты мне сердце подаришь? Или вырвешь? — Подарю. Я тебя люблю, Освальд. А теперь ему остается только принять признание, пусть и столь специфическое. И снова не от того.

***

Освальд смотрит на него и понимает — больше нет Эда, нет Загадочника. Есть только он, Эдвард Нигма, единственный, неповторимый и наконец-то цельный. Тот самый Эдвард Нигма, которого Освальд ждет слишком долго и уже отчаялся когда-либо дождаться. Тот самый Эдвард Нигма. — Здравствуй, Освальд, — до боли знакомо произносит он, и Освальд, возможно, даже расплакался бы, если бы был чуть более сентиментальным человеком. Впрочем, в излишней сентиментальности его обвинял только Нигма. У Освальда что-то щемит в груди. А ведь он думал, что его сердце давно уже заковано в лед… — С возвращением, старый друг, — Освальд с трудом заставляет себя снова начать дышать. И это так непривычно, так странно и волнующе — снова дышать одним воздухом с Эдвардом Нигмой, не с постоянно улыбающимся и неловким Эдом и даже не с мрачным и веселым Загадочником. Дышать одним воздухом с его Эдвардом Нигмой. Освальд на это и не надеялся. Его возвращение заняло много времени, но главное, что теперь — вот он, совсем близко. Еще всего шаг сделать и… Эдвард сам делает этот шаг, преодолевая любое расстояние между ними. И это кажется правильным, это кажется чертовски волнующим и пугающим. — Эд, я… И когда Эдвард целует его, Освальд понимает: все действительно абсолютно и совершенно правильно, все это — для них. И здесь нет ничего страшного. — Я люблю тебя, Освальд.